В 1789 году из провинциального Арраса в Версаль прибыл тридцатилетний адвокат в безупречно напудренном парике и идеально застёгнутом сюртуке. Он не был знатен, не был богат и не имел громкого имени — только диплом юриста Сорбонны, адвокатскую практику и томик Руссо, который знал почти наизусть. Звали его Максимилиан Робеспьер. В столице он быстро привлёк к себе внимание — не блестящим красноречием, а упрямой принципиальностью, которая вскоре принесла ему прозвище Неподкупный. Он требовал свободы печати, гражданского равенства и отмены смертной казни — никто тогда не мог заподозрить, что этот аккуратный провинциал через четыре года станет главным архитектором революционного террора.
Я сам народ
Робеспьер не брал баррикад штурмом и не командовал восставшими. Он говорил — с трибуны Учредительного собрания, с кафедры Якобинского клуба, со страниц своей газеты. С каждым месяцем его голос становился громче. Когда в 1792 году пала монархия, он потребовал казни короля — и Людовик XVI отправился на гильотину. Когда в Конвенте разгорелась борьба между якобинцами и жирондистами, Робеспьер добился изгнания своих противников из собрания. К лету 1793 года он фактически возглавил Комитет общественного спасения — орган, сосредоточивший в своих руках всю власть во Франции. «Я не куртизан, не трибун, не защитник народа, — заявил он однажды. — Я сам народ». В этих словах была и гордость, и роковое самовозвеличивание — человек, считавший себя воплощением воли нации, верил, что не может ошибаться.
Республика гильотины
Конечной целью революции Робеспьер объявил построение нового общества на основе «республиканской добродетели». Средством для достижения этой цели он избрал террор. С сентября 1793 года гильотина работала почти без остановки — жертвами становились жирондисты, затем умеренные кордельеры во главе с Дантоном, потом — крайние эбертисты. Робеспьер искренне верил, что страх очищает нацию, а кровь — необходимое удобрение для ростков новой морали. Педантичный адвокат из Арраса, совсем недавно выступавший против смертной казни, подписывал теперь сотни смертных приговоров с той же аккуратностью, с какой когда-то застёгивал пуговицы своего сюртука — так защитник прав человека во имя этих прав превратился в безжалостного палача.
Культ Верховного существа
Робеспьер не ограничивался политикой — он решил перекроить и религию. Католицизм, по его мнению, был пережитком старого мира, и он предложил заменить его «культом Верховного существа» — гражданской религией, вдохновлённой идеями Руссо. 8 июня 1794 года на Марсовом поле в Париже состоялся грандиозный праздник: Робеспьер в голубом фраке сжёг чучела атеизма и Эгоизма, а затем зажёг факел Истины. Тысячи парижан рукоплескали своему кумиру. То был пик его славы — и начало конца. Слишком многие в Конвенте видели в этом спектакле не торжество добродетели, а личную диктатуру. Слишком многие боялись, что завтра гильотина придёт и за ними.
За что боролся, на то и…
26 июля 1794 года Робеспьер вновь поднялся на трибуну Конвента с длинной речью, в которой оправдывал террор и намекал на новые чистки. Депутаты, в панике переглядываясь, поняли: их собственные головы могут оказаться следующими. На следующий день, 27 июля (9 термидора по революционному календарю), заговорщики во главе с Тальеном и Баррасом арестовали Робеспьера прямо в Конвенте. Его сторонники попытались организовать сопротивление в парижской Ратуше, но тщетно. На рассвете 28 июля Максимилиан Робеспьер, которому было 36 лет, взошёл на ту же гильотину, на которую сам тысячами отправлял других. Говорят, палач сорвал с его лица повязку, когда лезвие уже падало — и Площадь Революции огласил последний возглас Робеспьера, на этот раз полный ужаса.
Слуга народа
Кем же был этот человек? «Неподкупным» идеалистом, мечтавшим о царстве справедливости? Параноидальным диктатором, утопившим революцию в крови? Сам Робеспьер, кажется, видел в себе лишь безупречного слугу народа — именно эта безупречная совесть делала его столь безжалостным. Он не воровал, не брал взяток, не жил в роскоши — он действительно верил в каждое своё слово. Но вера в собственную непогрешимость оказалась страшнее любой коррупции.
Франция и Революция пережили Робеспьера, а мир вынес из его жизни урок: добродетель, лишённая сомнения в себе, превращается в порок и преступление.
