Как смерть, источник ритуальной скверны, становится способом очищения? Кебброт Гаттава сопоставляет романы и эссе юкио мисимы с синтоистскими мифами и реконструирует «тёмный синтоизм», в котором прекрасное тело готовят к разрушению, а пустоту императорского символа заполняют кровью.
Текст публикуется в авторской редакции. Иллюстрации — Олег Пащенко.
Введение
25 ноября 1970-го года в токио после провалившейся попытки государственного переворота японский писатель, актёр, модель, бодибилдер и мастер боевых искусств юкио мисима совершил харакири. История резонансная, и вопрос о том, что привело мисиму именно к такому жесту, интересовал многих. Самый популярный ответ всегда отсылал к нарциссизму и ультраправым монархическим идеям, что, очевидно, является сильным упрощением, хотя и нельзя не учесть, что его мировоззрение синтезировалось из синтоизма и самурайского кодекса, напрямую связанного со Смертью. Кем парадигмально был юкио мисима и кем не был? Он определённо не был буддистом, как и рядовым националистом. Работ, посвящённых тому, что впоследствии стало известно как «инцидент мисимы», написано предостаточно, но я вижу проблему в том, что ни один из авторов этих текстов не уделил достаточно внимания метафизическим и религиозным основам мировоззрения «последнего самурая» японии. Несмотря на амбивалентность синтоизма, важно вычленить ту его конфигурацию, которую мисима собрал для себя самого. Император и Смерть как метафизические концепции, которые напрямую связаны с синтоизмом, в конце концов и задали те траектории, которые привели мисиму к аттрактору в форме ритуального самоубийства. Таким образом, моя задача состоит в сопоставлении системы взглядов мисимы с ритуальными нормами традиционной японской религии на предмет обнаружения ереси — этакий философско-теологический эксперимент, заключающийся в рассмотрении позиции юкио мисимы через конструкцию тёмной версии синтоизма (если таковая, конечно, возможна) и предоставить нетривиальный взгляд на причину того, что произошло в ноябре 1970-го в итигая.
Мизантропия
«Дух полностью сгнил». «Вообще всё пронизывает слабоумный смех».
Голоса духов героев.
Если рассмотреть его основополагающие художественные произведения и сопоставить их с эссе, которые он писал, возникают серьёзные основания полагать, что юкио мисима лелеял в себе мизантропию, для которой анахронизм в лице императорской монархии стал оптимальным способом выражения. В художественных работах бросается в глаза то, как представлены центральные персонажи. В «золотом храме» мы видим описание главного героя:
«Я был хилым, болезненным ребёнком, самым что ни на есть последним во всех мальчишеских играх и забавах. Это да ещё моё врождённое заикание отдаляло меня от других детей, развивало замкнутость и любовь к уединению».
Параллельно с этим в эссе «солнце и сталь» мисима выказывает отношение к физическим изъянам как к признакам духовного уродства.
«Я всегда полагал, что толстое брюхо (признак духовной неряшливости) и хилая грудь (признак чрезмерной чувствительности) крайне отвратительны, поэтому был несказанно удивлён, когда узнал, что находятся люди, считающие подобные физические изъяны привлекательными. Мне телесные несовершенства казались чем-то постыдным — ведь их обладатель, по сути дела, выставлял напоказ срамные атрибуты своего духовного уродства». <…> «Сталь научила меня соотносить телесное с духовным. Так, вялые чувства начали у меня ассоциироваться со слабыми мускулами, сентиментальность — с обвисшим животом, чрезмерная чувствительность — с болезненной, бледной кожей».
Дальнейшие поступки мидзогути только укрепляют негативное отношение самого мисимы к своему персонажу. Он делает царапины на ножнах кортика, принадлежащего военному курсанту, проклинает девушку из стыда за своё заикание и в целом преподносится как высокомерный, лицемерный и зловредный. Центральной точкой схождения мировоззрения мисимы с характером его персонажа в виде инверсивной симметрии выступает поджог храма. Причина деструктивного акта, реализованного главным «героем», зародилась в момент окончания войны, когда мидзогути с досадой обнаружил, что храм её пережил.
«Вечность сочилась с небес, обволакивая наши лица, руки, грудь, погребая нас под своей тяжестью. Будь она проклята!.. Да-да, в день, когда кончилась война, даже в треске горных цикад я слышал проклятый голос вечности. Она словно залепила всего меня густой золотистой штукатуркой».
В результате, не выдержав давления красоты, он уничтожает то, что в его сознании стало её символом, в то время как юкио мисима, напротив, сам предпочёл умереть за то, что считал воплощением культурного и национального духа японии. «Золотой храм» ставит в центр человека упадка и потери настоящих ценностей и нерушимых идеалов, но это далеко не единственный текст, в котором вместо положительного персонажа центральной фигурой становится личность, чей дух поражён заразой декадентского модернизма, против которого мисима выступал. «Маркиза де сад» демонстрирует раскрытие супруги маркиза де сада — декадентки под стать своему мужу. В «булке с изюмом» через аналогию проводится параллель между неким джэком, представляющим из себя маргинального разложенца, и мальдорором графа лотреамона. Негативная оценка своего времени естественным образом вылилась в то, что главными героями мисимы становились прямые представители эпохи, за счёт которых мисима демонстрировал упадок. Изначально его главным произведением должен был стать «дом кеко», где представлены пятеро главных героев, каждый из которых имеет конкретные черты характера, считываемые как изъяны. Все вместе они олицетворяют тенденции послевоенного общества, съеденного гедонизмом и эгоизмом (то же, что индивидуализмом). Личное мнение автора прорывается через описание статуи самурая кусуноки масасигэ:
«Горы бумажного мусора, невероятно много голубей. Голуби сидели на шлеме между рогами. Шорох шагов усталых путешественников, уныло шаркающих по гравию. В общем, депрессивная картина — оскудение, покрывшее всё, будто весенняя пыль».
Критики разнесли «дом кеко», и в качестве ответа мисима написал тетралогию «море изобилия», ставшую, в сущности, тем же самым произведением, но более подробно расписывающую падение национального духа, начавшегося с эпохи тайсе — отправной точки «весеннего снега», ставшего первой книгой «моря изобилия». Тема духовного обнищания в тетралогии развита посредством темпоральной трансформации её главного персонажа (временами отходящего на второй план) сигэкуни хонды. Происходящее с ним самим напрямую связано с происходящим вокруг него в период с 1912-го года до конца 60-х. В ранней юности он теряет друга киеаки мацугаэ, перерождение которого в соответствии с буддистским представлением станет идеей фикс для хонды, хотя нельзя сказать, что киеаки был «хорошим человеком», напротив, он был легкомысленным эгоистом, который пошёл против указа императора и вступил в связь с девушкой, что должна была стать невестой тайского принца. В результате киеаки умирает, а объект его чувственных наслаждений уходит в монахини. Во втором томе духовное разложение разрастается, охватывая как второстепенных персонажей первого тома, так и новых в лице лейтенанта хори, сначала выказавшего сочувствие идеям «чистоты» центрального персонажа «несущих коней» исао иинумы, а затем предавшего его в самый последний момент, и принца японии, что явил одобрение исао, но, как только заговор последнего раскрылся, принц из трусости всячески отплёвывается от всего, что с этим заговором связано. Низость действующих лиц ещё ярче выделяется на фоне устремлений исао, воплотившего в себе идеал преимущества действия над словом. В третьем томе корродировать начинает уже сам хонда, ставший вуайеристом, полюбившим вторую «реинкарнацию» киеаки — тайскую принцессу йинг-тьян, несмотря на наличие у себя жены. Вместе с этим он заводит дружбу с женщиной по имени кэйко, которая словно являет собой отсылку на «дом кеко», поскольку она практически во всём похожа именно на кеко, начиная от декадентской натуры и заканчивая нигилистичным гедонизмом. Даже их жизнеописание и имена имеют сходство. И, конечно, никто не станет спорить с тем, что тору ясунаго, центральный персонаж четвёртого тома, в крайней степени омерзителен.
Причина, по которой всё вышеперечисленное заслуживает пристального внимания, заключена в том, что в данном случае характер главных персонажей очень многое говорит о взглядах самого автора на человека как такового и напрямую связано с позицией, выраженной в его эссе.
Юкио мисима искренне ненавидел людей своей эпохи. Его любят в ультраправых кругах, но сам он критиковал как нацистов, так и самого адольфа гитлера, изобразив его шкурником и предателем в пьесе «мой друг гитлер». Его причисляют к монархистам-имперцам, но он комплиментарно отзывался о левых, а о формальном императоре хирохито — пренебрежительно. Эпоха сева во всех его произведениях, где это имеет значение, — крах ценностей. «Голоса духов героев» — это одна сплошная критика отказа императора от своего божественного статуса. Во время своего знаменитого выступления на дебатах с левыми студентами в 1969-м он вообще заявил, что место нынешнего императора во внутреннем дворе, где обычно располагался гарем.
В статьях и книгах, рассматривающих его политические взгляды, эссе обычно либо не берутся в расчёт, либо читаются бегло и невнимательно. К такому выводу подталкивает то обстоятельство, что практически никто не заметил его крайний радикализм. Безусловно, подавляющее большинство статей отмечают важность действия для мировоззренческой парадигмы мисимы, как и крайность, свойственную его экстравагантной натуре, ультраправые взгляды и т. д., но редко кто обращает внимание на то, ЧТО ИМЕННО мисима понимал под действием.
В эссе «в защиту культуры» он вводит различие между культурой и культурничеством, где в первом случае мы имеем настоящую японскую культуру, напрямую связанную со Смертью, а во втором — её безопасную версию, из которой было удалено всё, что связано с радикализмом и насилием. Японская послевоенная «культура» ассоциируется с икебанами и чайными церемониями. Сопоставив фрагменты из эссе:
«Определяя культурничество в нескольких словах, можно сказать, что это — одна из тенденций строить умозаключения на основе неких радостных человеческих достижений, с кровью выдранных из культуры, подобно новорожденному из чрева матери. В этом плане культура становится неким безвредно красивым общим достоянием человечества, подобно фонтану посреди торгового центра. <…> Сведя воедино успехи всевозможных политических и общественных преобразований, американцы сочли, что тенденция к отступлению до истоков культуры исчезла. Тогда и началось культурничество. Иными словами, это явление перестало быть вредоносным».
С фрагментом из «храма на рассвете», в некотором смысле объясняющем индифферентность вошедшего в возраст сигекунэ хонды:
«Хонда лишь мельком взглянул на новый для себя мир со стороны, но, встретив личность, боровшуюся и по собственной воле расставшуюся с жизнью в условиях, когда дух, владевший молодёжью японии, был в полном одиночестве, он не мог не сказать себе: „Выжить мне позволяет только энергия запада, концепции, которые существуют вне японии“. Ведь идеи, свойственные японии, приводят человека к Смерти. Если вы собираетесь жить, не следует, подобно исао, упорствовать в соблюдении чистоты. Не следует отрезать себе путь к отступлению, не стоит от всего отказываться. Смерть исао, и только она, заставила хонду задуматься над тем, что же такое чистая, незапятнанная япония. Разве не было иного способа жить вместе со своей „японией“, кроме как отказаться от всего, отвергнуть реальную страну и своих соотечественников, иного способа, кроме этого, самого ужасного — убить и потом собственным мечом свести счёты с жизнью? Страшно сказать, но разве не доказал исао своей Смертью, что иного способа нет? Получается, что самые чистые представители нации обязательно пахли кровью, были отмечены печатью варварства. В отличие от испании, где бой быков, несмотря на критику защитников животных со всего мира, сохранился как национальное зрелище, япония с началом просвещения эпохи мэйдзи желала искоренить „туземные обычаи“. И в результате самый свежий, чистый дух нации ушёл в подполье, и в случавшихся временами вспышках проявлялась его жестокая, страшная сила».
Становится очевидно, что для мисимы проблема современной ему культуры заключалась в гуманизации. «В защиту культуры» далеко не единственный его текст, в котором тяга к разрушительным проявлениям действия, как и тяга к Смерти, становятся центром его позиции. Более того, оно даже наиболее мягкое в отношении выражения этой позиции. Куда дальше мисима пошёл в своём последнем эссе 1970-го года «учение ван янмина как революционная философия», где переосмысляется неоконфуцианство ван янмина как подручный инструмент, подготовительный элемент для любой революции, становящийся таковым за счёт двух своих компонентов — нигилизма и мистицизма. Вообще, нужно приложить немало усилий, чтобы превратить неоконфуцианство в экстремистскую систему, но мисиму никогда не пугали трудности. Согласно ван янмину, знание есть действие, и далее логика выглядит следующим образом: революция есть действие. Действие всегда неразрывно связано со Смертью. Подобную революционность мисима называет действенным нигилизмом, способным выразиться только через крайний радикализм. Он с некоторой досадой отмечает, что революционность такого типа в 20-м веке была больше свойственна левым, а не правым, приписывая такой трагической форме бунта характер «дионисийского». Разумеется, мисиму не миновала участь пережить влияние ницше. Это забавное проклятие самого ницше: его философию очень бодро принимают радикалы как экстремистского, так и интеллектуального поля, что вряд ли вызвало бы восторг у самого ницше, но попытки мирных ницшеанцев «отбелить» его репутацию до состояния созидательной системы поиска новых ценностей никогда не бывают услышаны и всегда игнорируются.
Что же касается мисимы, его радикализация ван янмина дополняется неоконфуцианской концепцией возврата к великой пустоте через разбиение сосуда, которым является буквально всё, включая человеческое тело. Пустота в сосуде важнее, чем сам сосуд. Эта идея, судя по всему, вылилась в фанатичные занятия бодибилдингом. Мисима годами превращал своё тело в «красивый сосуд», чтобы эффектно его разбить, что он и сделал 25-го ноября 1970-го года. Презрение к современникам и любовь к Смерти были самой основой его мировоззрения, которая была завёрнута в вуаль возврата к славной японии, которой в реальности никогда не существовало.
