Как картезианский субъект упал и разбился на множество сверкающих объектов
Лекция для фестиваля хоррор-культуры ЗЛОfest™
Легион имя мне, потому что нас много
Декарт полагал, что нашел твёрдое основание своей самости в формулировке cogito ergo sum («я мыслю, следовательно, я существую»). Это зеркало, заглядывая в которое, субъект обретает непоколебимую уверенность в собственном бытии.
Что, если зеркало треснуло (и, скорее всего, никогда и не было целым), а cogito — лишь игра отражений на его осколках?
В человеческом теле обитает более 100 триллионов микроорганизмов.
Сначала поймём, что такое триллион. В американской системе подсчёта, которая широко используется в научном сообществе, триллион — это 1 000 000 000 000 или 10¹². Таким образом, 100 триллионов — это 10¹⁴.
Это можно визуализировать. Если представить каждого обитателя человеческого тела в виде одной песчинки, то объём такого количества песка был бы огромен. Один кубический сантиметр песка содержит примерно 10 тысяч песчинок. Следовательно, чтобы разместить 100 триллионов песчинок, нам потребовалось бы 10¹⁴ / 10⁴ = 10¹⁰ кубических сантиметров — 10 миллиардов кубических сантиметров, или 10 тысяч кубических метров.
Чтобы представить это на практике, вообразим куб, каждая сторона которого составляет 21,54 метра (поскольку кубический корень из 10 000 равен примерно 21,54).
Таким образом, количество микроорганизмов, живущих на человеческом теле, если бы каждый из них был размером с песчинку, заполнило бы куб с длиной стороны более 21 метра. Это примерно семиэтажный дом, или в 12 раз выше человеческого роста.
По современным данным, доля неидентифицированных последовательностей в метагеномных образцах из ЖКТ человека обычно составляет от 10% до 40% в зависимости от применяемых методов секвенирования и анализа. Большая часть этой «тёмной биологической материи» предположительно относится к неизученным разновидностям бактерий, архей и бактериофагов, геномы которых сильно отличаются от известных науке видов.
Каждый из нас — сумеречная планета, населённая Чужими. Мы носим в себе целые экосистемы неопознанных сущностей, генетически и эволюционно далеких от нас.
Дело не только в количестве: важнее то, что микробы-сквоттеры активно взаимодействуют с нашим организмом, влияют на обмен веществ, иммунитет, гормональный фон и даже высшую нервную деятельность. Через так называемую «ось кишечник-мозг» кишечная микрофлора управляет работой нейромедиаторов, модулирует когнитивные функции, эмоции и поведение. Наше пресловутое cogito — продукт, в том числе, тихой возни триллионов бактерий в пищеварительном тракте. Декартово «мыслю» оказывается неотделимо от «переваривания» и «размножения» анонимных кишечных обитателей.
«Unser Leib ist ja nur ein Gesellschaftsbau vieler Seelen (Наше тело есть только общественный строй многих душ)», — пишет Ницше в тексте «По ту сторону добра и зла» (1886).
То есть традиционному представлению о монолитном и автономном субъекте Ницше противопоставляет картину множественного, процессуального, дифференциального «я». Самость оказывается эффектом сложной игры сил, полем имманенции множественных «воль к власти».
Кроме Ницше, о множественности «я» рассуждали многие — от Юма до Фрейда и Лакана. Но данные микробиологии переводят эту интуицию в совершенно новый регистр. Речь уже не о метафорах и спекуляциях, а о вполне конкретном и эмпирически фиксируемом феномене биологической «чужеродности» в самом ядре нашей идентичности.
Философский коррелят «темной биоматерии» — своего рода «тёмная феноменология», которая высвечивает зияния и разрывы в привычной модели «я». Суверенный субъект картезианской традиции расщепляется на гетерогенные компоненты, обнаруживает свою фундаментальную нечистоту, проницаемость для «нечеловеческого». Оказывается продуктом сложных сборок и гибридизаций на границе органического и неорганического, своего и чужого, природы и технологии.
Это вызов не только для философской антропологии, но и для этики, политики, культуры в целом, требующий мыслить «по ту сторону человека» — в зоне неразличимости субъекта и объекта, индивида и среды, жизни и не-жизни.
Распад классического «я» таит в себе и новые возможности, и новые риски. С одной стороны, он побуждает к более экологичному, инклюзивному взгляду на реальность — вне иерархий и видовых барьеров. С другой — чреват срывом в дегуманизацию, утратой этических и аксиологических ориентиров.
Но, как мы увидим далее, этот риск — не повод для бегства, а приглашение к приключению на границах мыслимого. Философия, искусство, литература всегда черпали свою глубину и остроту в зонах неразличимости, в просветах между смыслами. Быть может, именно в кишечном мраке «темной биоматерии» — ключ к новому «просвещению», к обновлению человеческого в «нечеловеческом»?
Так или иначе, пора перестать делать вид, будто в Пустом Доме никто не живет, вглядеться в зеркало и признать, что из Зазеркалья на нас смотрит легион.
Туннель Платона
Мы входим в Пустой Дом субъектности и почти сразу обнаруживаем себя в тёмном коридоре. Это «туннель Эго» — концепция, разработанная немецким философом Томасом Метцингером в его книге «Быть никем».
Метцингер утверждает, что наше привычное ощущение себя как консистентного и непрерывного «я» — это когнитивная иллюзия, порожденная специфическим режимом работы мозга. То, что мы принимаем за свою самость — на самом деле безостановочный процесс самомоделирования, который мозг осуществляет под ватерлинией сознания.
По стенам нашего туннеля пробегают образы, мысли, ощущения — это и есть содержание сознательного опыта. Но снаружи, за его стенками — огромный массив сложнейших бессознательных вычислительные процессов, недоступных интроспекции.
Субъектность — это не неделимая субстанция, а эффект сложной информационной обработки, постоянно меняющаяся маска на лице неизвестного.
Вспомним о платоновской пещере. Напомним: у Платона люди изначально пребывают в подземелье, прикованные к стене цепями так, что могут видеть только тени на противоположной стене, отбрасываемые огнем за их спинами. Они принимают эти тени за саму реальность, не подозревая об их иллюзорности.
Пещера Платона
Метцингер по сути переносит платоновскую «пещеру» внутрь черепной коробки. Роль пленников играют не люди, а их (назовём это так) умы, запертые в «тоннеле» субъективных переживаний. А тени на стене — это и есть содержание нашего сознания, бледные отсветы реальных процессов в нейронных сетях.
Правда, если у Платона выход из пещеры возможен и даже необходим для философа, то Метцингер нам в этом скорее отказывает — для него граница между «феноменальным» и «ноуменальным» в ментальном опыте не столь очевидна. Возможно, за стенами тоннеля вообще ничего нет.
В результате Метцингер приходит к довольно мрачному выводу: наша субъектность — лишь случайный эпифеномен замкнутого на себя «нейронного танца». Душа, самость, «я» — просто иллюзии, порожденные физиологическими процессами.
В каком-то смысле это возвращает нас к физикалистскому монизму: вся тонкость и глубина нашей внутренней жизни сводится к механике мозговых структур. Декартовский дуализм res cogitans и res extensa решительно преодолевается — в пользу физикалистского монизма.
Но Метцингер не является вульгарным редукционистом. Его позиция сложнее: он не отрицает реальность субъективного опыта как такового. Напротив, «феноменальное сознание» (т. е. мир нашей «внутренней кинематографии») для него — несомненный факт, требующий объяснения, но его нужно понимать как естественный феномен, встроенный в научную модель, — без отсылки к метафизическим сущностям вроде «трансцендентального субъекта».
Томас Метцингер
Другая особенность Метцингера — акцент на автореферентности и авторефлексивности сознания. Наш опыт — активный процесс самомоделирования и самовоспроизведения. Мозг непрерывно создает динамическую «Я-модель», картографирует собственные состояния — и в этом смысле необратимо замкнут в туннеле субъективности.
«Нейронный пессимизм» Метцингера — это наука о том, как мозг плетёт иллюзию «Я» из паттернов собственной активности, и, парадоксальным образом, из этого следует творчески-игровое отношение к собственной самости: первый шаг к нему — это признать, что мы всегда уже «никто», персонажи авантюрного романа, который пишется здесь и сейчас. Что всякое «я» — это маска, роль, экспериментальный сюжет. Тогда философия — это не столько система достоверного знания, сколько искусство навигации в лабиринте — без опоры, без цели, без субъекта. Чистая траектория танца отражений в разбитых зеркалах Пустого Дома.
«Быть никем» — чтобы «быть всем». Может быть, это и есть искомое снятие метцингеровского нигилизма.
Кукольный театр без кукловода
Если нейрофилософия Метцингера — это своего рода «теоретическая хирургия» субъекта, препарирующая иллюзорное «я» скальпелем научного анализа, то проза американского писателя Томаса Лиготти — это, напротив, «практическая магия» субъективности, погружение в темные воды самости через медиум литературы ужасов.
В самом деле, все творчество Лиготти можно рассматривать как грандиозный эксперимент по эстетическому картографированию «смерти субъекта». Лиготтианский герой — это почти всегда некто, балансирующий на грани психоза, деперсонализации, метафизического ужаса перед непостижимым. Чей разум разъедается сомнением в собственном существовании, чья идентичность расплывается и растворяется в космическом хаосе.
К примеру, в новелле «Шут-марионетка» протагонист, кукольник-одиночка, одержим идеей, что он сам — всего лишь марионетка, управляемая неведомым кукловодом. Его «я» — лишь фикция, беспомощная пешка в руках потусторонних сил. Граница между субъектом и объектом стирается, и вот уже невозможно отличить манипулятора от манипулируемого.
Пожалуй, квинтэссенцией лиготтианской танатологии субъекта можно считать его программный труд «Заговор против человеческой расы». Это одновременно и философский трактат в духе «космического пессимизма», и причудливая фуга, где перемежаются метафизические прозрения, сюрреалистические образы и автобиографические фрагменты (как всегда у Лиготти, грань между фактом и вымыслом практически неразличима).
Центральный тезис «Заговора» — реальность как таковая есть чудовищная бутафория, бессмысленный фарс, разыгрываемый неведомо кем и неведомо зачем. Все мы — марионетки в руках слепого и безумного Кукловода, чьё имя можно даже не пытаться называть, так это сама энтропия мироздания. Наши самость и свобода воли — просто фантомная боль ампутированной субъектности.
