Эстетизация безобразного в фотографии конца ХХ — ХХI века

Традиционная эстетика, восходящая к Канту, определяет эстетическое суждение через незаинтересованное удовольствие и гармонию познавательных способностей. Прекрасное становится центральной категорией, а безобразное выпадает в осадок как ошибка, неудача или то, что должно быть исключено. Фотография конца XX — начала XXI века систематически производит изображения, которые этой оптике сопротивляются. Речь о намеренном создании визуального опыта, вызывающего почти физиологическое отторжение: тошноту, брезгливость, чувство «вонючести». Фотографы работают с безобразным как с сознательной художественной стратегией. Актуальность темы в том, что существующие теории плохо объясняют этот корпус: они сводят безобразное либо к обманутому ожиданию, либо к психопатологии зрителя, либо к моральной провокации. Остаётся пласт изображений, где безобразное возникает из самой формы, из дисгармонии без цели

Выбор материала не подчинён жёсткой формальной сетке. Я исходила из внутреннего, интуитивного ощущения: в поле зрения попадали изображения, которые решительно не укладываются в конвенциональную красоту. Преимущественно кадры, вызывающие активное сопротивление, желание отвернуться, иногда физическую брезгливость. При этом я сознательно ограничила материал кругом изображений, связанных с человеческим телом. Причин несколько

Поиск текстовой базы для исследования строился вокруг нескольких задач. Мне нужно было, во-первых, найти теоретическую рамку, которая не сводила бы безобразное к простому отсутствию красоты или к моральному суждению, а позволяла бы говорить о нём как о самостоятельном эстетическом феномене. Во-вторых, я искала работы, которые исследуют уродство не в одном каком-то виде искусства, а медиально — то есть дают инструменты, применимые и к живописи, и к скульптуре, и к фотографии, и к перформансу. В-третьих, мне был важен баланс между классической философской традицией и современными исследованиями

В процессе поиска я перебирала несколько направлений. Сначала обращалась к классическим текстам по эстетике, но быстро поняла, что они либо вообще не говорят о безобразном, либо говорят о нём как об ошибке или низшей ступени прекрасного. Затем я обратилась к современным философским и искусствоведческим журналам, где проблема безобразного стала активно обсуждаться в последние два десятилетия. Именно там я нашла статью, которая легла в основу моего исследования. Она оказалась ключевой, потому что работала с кантовской традицией и предлагала развёрнутую классификацию типов безобразного

«Чистое» безобразное — это самый редкий и теоретически самый интересный тип. В отличие от всех остальных случаев, здесь безобразие не имеет внешней причины. Оно не возникает из-за того, что объект не соответствует моему понятию о норме, не из-за того, что он напоминает мне о боли, не из-за того, что он вызывает отвращение или оскорбляет мою мораль. Зритель не боится изображения, не испытывает к нему личной неприязни, не выносит морального осуждения. И тем не менее он испытывает эстетическое неудовольствие

Источник этого неудовольствия — чисто формальный. Коэн, развивая кантовскую эстетику, описывает его как «неприятную игру» воображения и рассудка. В случае красоты эти две способности находятся в гармонии: они свободно играют друг с другом, и это состояние переживается как удовольствие. В случае «чистого» безобразного их игра оказывается дисгармоничной, затруднённой, подавленной. Важно подчеркнуть, что это неудовольствие остаётся незаинтересованным. Мне не важно, существует ли объект на самом деле, я не хочу от него избавиться, он не угрожает мне ни физически, ни морально. Мне просто «противно» смотреть на него, форма сама по себе работает против меня. Коэн называет это «контрцелесообразностью без цели» — зеркальным отражением кантовской целесообразности без цели, которая характеризует красоту

В фотографии «чистое» безобразное встречается реже, чем можно было бы предположить. Большинство снимков, которые мы привыкли называть «трешовыми» или «омерзительными», на самом деле относятся к нечистым типам — их эффект держится на содержании. Чистое безобразное работает иначе. Например, абстрактная фотография, где тело перестаёт быть узнаваемым и превращается просто в дисгармоничную конфигурацию линий и пятен. Это снимки, где дисгармония композиции не имеет никакого концептуального оправдания: кадр «разваливается», пустота давит, объекты находятся в напряжённых и неразрешимых отношениях. Это изображения с намеренно неприятной цветовой гаммой — не просто тусклой или блеклой, а именно вызывающей физический дискомфорт, «режущей» глаз. И наконец, это фотографии, где шум, грязь, глитч, царапины становятся самостоятельным эстетическим событием, причём таким, которое не отсылает ни к какому ужасному содержанию

Если «чистое» безобразное возникает из формальной дисгармонии, то «нечистое» имеет совершенно иную природу. Источником эстетического неудовольствия становится конфликт между изображением и человеческими интересами — концептуальными, эмоциональными, чувственными или моральными. Я не могу отнестись к фотографии незаинтересованно, потому что она может не соответствовать моим представлениям о норме, вызывать болезненные воспоминания, запускать физиологический механизм отвращения, оскорблять мои моральные убеждения

Концептуальное безобразное. Оно возникает тогда, когда изображённый объект не соответствует нашим представлениям, каким этот объект должен быть. Кант приводил грубый пример: старая женщина кажется нам безобразнее старого мужчины, потому что наше понятие женственности включает молодость и привлекательность. В фотографии этот тип работает особенно активно в изображениях человеческого тела. Деформированное, больное, стареющее, непропорциональное, не соответствующее канонам тело вызывает суждение о безобразии именно потому, что оно не вписывается в наше представление о том, как «должно» выглядеть тело. Это безобразие концептуально: мы сравниваем увиденное с идеальным образцом, который есть в нашей голове, и находим несовпадение

Эмоциональное безобразное. Здесь безобразие проистекает из негативной ассоциации, которую он вызывает. Кант приводил пример с красивым лесом, который кажется мне ужасным, потому что я был там несчастен. В фотографии этот тип реализуется прежде всего в военном репортаже и документальной съёмке катастроф. Сама по себе фотография может быть композиционно выверенной и технически безупречной, но она вызывает боль, сострадание, ужас, ведь её содержание отсылает к реальному страданию. Зритель не может оставаться незаинтересованным созерцателем, потому что изображение раненого или мёртвого тела запускает эмпатию и эмоциональное потрясение

В своих работах фотографы погружают нас в пугающе узнаваемые сюжеты. Почти каждый из нас сталкивался с темой семейного неблагополучия — будь то личный опыт или наблюдение со стороны. Это узнавание затягивает в контекст и вызывает острое сопереживание. Например, в сериях Антуана Д’Агаты «ICE» или «Atlas», исследующих агонию наркозависимости и насилие над детьми, эмоциональное вовлечение становится настолько сильным, что зрителю трудно сохранять дистанцию «холодного рассудка» и воспринимать увиденное исключительно как объект искусства

Отвратительное безобразное. Этот случай связан с невозможностью отделить изображение объекта от самого объекта. Если у человека фобия пауков, он не может эстетически судить о фотографии паука — его психологическая защита блокирует эстетическую дистанцию, ему кажется, что паук сейчас на него полезет. То же самое происходит с голодом при взгляде на натюрморт: я вижу в первую очередь еду В фотографии этот тип безобразного оказывается наименее устойчивым, поскольку он зависит от психологических особенностей зрителя. При наличии достаточной рефлексии и силы характера дистанцию можно восстановить, и тогда отвратительное безобразное может перейти в другую категорию или вовсе исчезнуть

Омерзительное безобразное. В отличие от отвратительного, здесь проблема в его сознательном моральном выборе. Зритель отказывается отделять изображение от реальности по моральным соображениям: «Я не буду смотреть на это как на искусство, потому что это оскорбляет мои ценности»

Классический пример — фотография Андреса Серрано «Piss Christ» (фотограф сделал серию работ, где погрузил различные статуэтки религиозного характера в биологические жидкости). Для верующего зрителя эта работа не может быть предметом эстетического созерцания — он видит в ней прежде всего кощунство, и любая попытка говорить о композиции или цвете будет для него циничной. Кант утверждал, что в таких случаях эстетическое суждение становится невозможным: искусство умирает там, где начинается моральное возмущение. Однако, как и в случае с отвратительным безобразным, граница здесь проходит в зрителе. Для неверующего человека та же самая фотография может быть эстетически осмысленной

Куплен утверждает, что красота склонна к идеализации и сглаживанию углов. Безобразное же воспринимается как более честное и аутентичное: оно обнажает распад, старение, страдание. Его когнитивная ценность — в срывании масок, в сообщении горькой правды о человеческой конечности. Кроме того, безобразное стимулирует активное мышление. Если красота даёт «гладкое» удовольствие, то безобразное создаёт интеллектуальный затор, заставляя мозг работать интенсивнее. Безобразное служит уникальным языком для передачи сложных смыслов. Ужасы войны или моральный распад невозможно адекватно выразить через красоту — это будет выглядеть как ложь. Только через безобразное искусство говорит правду о тяжёлых явлениях

Контакт с безобразным расширяет эмоциональные границы, развивает эмпатию к инаковости. Вместо того, чтобы оттолкнуть объект, в пространстве искусства мы остаёмся перед ним и пытаемся его познать. Биологическое отвращение превращается в эстетическое сопереживание. Наконец, безобразное работает как инструмент критики: оно пробуждает сознание, заставляет пересматривать привычные взгляды и узнавать что-то новое о собственных страхах и предрассудках. Вкус не утратил способность различать, он усложнил критерии, включив в них как удовольствие, так и когнитивное напряжение

Подводя итог проведённому исследованию, я возвращаюсь к главному вопросу, с которого оно начиналось: почему в современной фотографии безобразное перестало отталкивать и начало привлекать зрителя, и означает ли это, что вкус испортился или, напротив, расширился? Современный человек пресыщен красивыми, отретушированными, однотипными изображениями. Конвенциональная красота в эпоху метамодерна перестала вызывать доверие, она слишком предсказуема и фальшива. Безобразное же воспринимается как носитель подлинности: оно не приукрашивает, не врёт, требует активного осмысления и выводит мозг на новый опыт. Мы смотрим на уродливое искусство, потому что перестали верить красивому.

И в этом смысле безобразное, как ни парадоксально, возвращает нас к самому сердцу эстетического опыта — к способности быть тронутым реальностью, какой бы неприятной она ни была