Как не надо снимать, как надо смотреть: визуальность боли в сериале «Школа»

«Я сделала лучшее, что могла сделать для своей любимой страны. Дебаты, которые разгорелись вокруг фильма, — это общество, которое само себя вскрывает, само себя разоблачает. Они говорят „чернуха“, да? Я это слово вообще не произношу… Я про себя столько шлака прочитала. Мне страшно, откуда столько агрессии в мире. Они обвиняют меня в жестокости, а мой фильм — лишь жалкое отражение того, что происходит. От этой негативной энергетики, которая скопилась в коллективном подсознательном, скоро дельфины начнут из моря на берег выбрасываться. Какой зритель, такой и фильм. Это фильм не о том, что надо пересматривать систему образования. Это фильм о потере человеческого диалога. Меня журналисты спрашивают: „А как восстановить этот диалог?“ Если вам Иисус Христос, Будда и пророк Мухаммед не помогли, я-то вам вообще кто?» — Валерия Гай Германика, интервью о сериале «Школа», 2010.

Когда я впервые наткнулась на сериал «Школа» Валерии Гай Германики, это произошло не напрямую — а через обзор на YouTube, в котором автор критиковал проект. Он называл операторскую работу дилетантской, ругался на «трясущуюся камеру» и «грязь на объективе», говорил, что никакого режиссёрского стиля тут нет, зато есть откровенная халтура, прикрывающаяся якобы реализмом. Я хорошо помню, как тогда с ним согласилась: картинка действительно выглядела странно — мутной, плохо освещённой, как будто кто-то просто взял камеру и случайно снял повседневную суету. И мне, как зрителю, привыкшему к сериальной «глянцевости», было некомфортно.

Однако спустя некоторое время — и особенно после повторного просмотра — моё восприятие полностью изменилось. Я начала замечать, насколько эти визуальные решения были осознанны и выразительны. Пыль на объективе, дрожащая камера, случайные движения и грубые ракурсы — всё это создавало ощущение подлинного присутствия. Казалось, что ты не смотришь сериал, но становишься частью происходящего: стоишь в углу классной комнаты, слышишь, как звенит звонок, как кто-то скребёт ручкой по столу, как девочки шепчутся в туалете. И, действительно, сериал выглядит так, будто снимали его на «Nokia 3310» , но именно на „Nokia 3310» получилось сделать самый точный снимок тогдашней эпохи.

В том же обзоре автор говорил: «В моей школе такого не было. Имелись, конечно, моменты неприятные, но в целом всё оставалось весёлым, не происходило такой жести». Тогда и я убеждала себя в том, что в моей школе не так уж всё и плохо. Но теперь, оглядываясь назад, понимаю: я жила в провинции, и многое из того, что чувствовалось «обыденностью», на самом деле было довольно страшным — издевательства, пьянство, безразличие учителей, ощущение изоляции. И мне ещё повезло родиться позже. Судя по рассказам старших, именно такую школу, как у Германики, они в своё время и заканчивали. Их воспоминания о тех временах, с позиции уже взрослого человека, пугающе совпадают с тем, что показывала режиссёр. И в этом смысле «Школа» оказалась не гиперболой, а реконструкцией. Болезненно точной реконструкцией.

Поэтому я решила посвятить своё визуальное исследование этому сериалу — проекту, который сначала вызвал отторжение, но потом стал для меня одним из самых честных визуальных высказываний о подростковом опыте в российских реалиях. Я хочу рассмотреть, как именно визуальный язык Германики — грубый, нестабильный, но невероятно правдивый и почти документальный, позволяет зрителю увидеть подростковую реальность в её естественном, неотредактированном виде.

Обычно заставка сериала — это музыка, крупные планы лиц и какое-то базовое представление персонажей. Но «Школа» делает всё иначе: кажется, как будто оператор просто затерялся среди учеников, только почему-то этот момент повторяется из серии в серию.

Камера не просто наблюдает — она толкается вместе с нами в дверях.

В кадре почти нет «главных героев». Лица появляются на долю секунды, потом исчезают, заставляя зрителя почувствовать себя школьником, блуждающим в толпе.

Появляется чувство, что сериал специально отказывается от каждого пункта стандартной заставки. Вместо музыки слышен гул детей, вместо представления героев набор незнакомых лиц. Пыль, нечёткость, дрожащая камера.

Это принципиальная анти-заставка, и именно такая наиболее всего подходит этому сериалу. Всё, что происходит на экране — не ошибка. И не столько даже авторский стиль или часть эстетики, сколько предупреждение в начале каждой серии, что-то вроде дисклеймера. Дескать, смотри, зритель, это не шоу, это — правда, поэтому приготовься взглянуть ей в глаза.

«Германика не хочет, чтобы мы вообще играли. Требует нашего существования в образе. Это очень отличается от того, чему учат нас в институте.» — Надежда Иванова, интервью «TimeOut» , 2019

По моим ощущениям незаслуженно мало отмечают игру актёров, которые каждый раз фантастически вписываются в кадр. Иногда кажется, что смотришь запись очередного скандала в классе, снятого на чей-то кнопочный телефон.

Немалая заслуга в таком результате принадлежит Валерии Гай Германике, которая всегда располагала актёров к импровизации на съёмочной площадке. Отсюда такие, местами неловкие, но всегда очень живые диалоги и взаимодействия.

Благодаря такому подходу зачастую получается так, что персонажи не ждут, пока закончатся реплики друг друга, а перебивают, как реальные собеседники. Бывало такое, что персонажи, не актёры, а персонажи ошибались в отчествах, затем исправлялись — никто не собирался переснимать дубль, потому что так бывает.

Дополнительного шарма добавляет подход к выбору актёров. Часто они были если не копией своих героев, то хотя бы очень близки с ними. Особенно отличилась актриса Ани Носовой — Валентина Лукащук.

Что так же хочется отметить — длинный кадр, который очень часто использует режиссёр. Нет, монтаж в сериале, конечно, присутствует, его не мало и часто он резкий, местами даже неприятный. Но ещё чаще сцена снимается непрерывно, как будто предоставляя актёрам возможность лишний раз или удивить своей выдержкой и умением полностью войти в образ, или случайно оговориться и придать происходящему живости. С каждым из этих пунктов, впрочем, справляются они замечательно.

Гай Германика не романтизирует ни разгульный образ жизни, ни насилие. Она не ищет «красивое» в отвратительном. Она показывает отвратительное как оно есть — грязно и мерзко.

В отличие от большинства подобных сериалов, где подростки говорят как поэты и каждая сцена визуально выстроена до миллиметра, в «Школе» всё показано хаотично, иногда даже нелепо, точно так же, как это выглядит в реальности. Там — стиль, здесь — несуразица; там — красивая боль, здесь — неловкая правда.

«Школу» можно много ругать, но вот за что её точно стоит похвалить, так это за то, как здесь показана смерть.

Обыденно. Совершенно обыденно. Как, безусловно, печальное, но рядовое событие. Без музыки, без пафоса, без изменений.

После твоего самоубийства никто резко не станет считать тебя особенной личностью, не будет пытаться тебя понять и скорее всего своего мнения о тебе не поменяет. Твоим действительно близким людям будет очень больно, кто-то заплачет на похоронах, кто-то притворится, что ему не всё равно, а кто-то даже притворяться не станет.

Когда говорят, что «Школа» снята плохо, часто имеют в виду именно то, что делает этот сериал таким сильным. Пыль на объективе, внезапные зумы, криво построенные кадры, ссоры, зафиксированные одним дублем — всё это никакая не халтура, а осознанный жест. Снять красиво — проще. Снять точно, зная, что зритель оттолкнётся, что ему будет неприятно, некомфортно, и всё равно это сделать — на такое способны немногие. Германика выбрала именно такой язык, потому что другой бы солгал.

«Школа» — не про плохую или хорошую режиссуру. Это про правду, на которую редко решаются, особенно в таких сериалах. И даже если с первого взгляда она кажется грязной и грубой, это потому, что подростковый опыт зачастую именно такой. Не поставленный и не кинематографичный, а тревожный и неловкий. Как будто всё снято наобум — вот почему ты узнаёшь себя.

И за эту узнаваемость, за этот риск быть непонятым, Германике правда стоит сказать спасибо. Даже если местами был действительно перебор.