Роман «Шабуро-Пахом», 2022–2023
Как-то художники Шабуров и Пахомов, он же Пахом, сцепились языками и стали посылать друг другу абсурдистские эсэмэски. По одной в день. Без какой-то конкретной цели. В результате получился натуральный дадаистский роман.
Никаких правил друг другу авторы не диктовали, но в их переписке нет ничего такого, что препятствовало бы её публикации. Ни мата, ни политики, никакого иного посягательства на устои. Хотя скрытая полемика там всё же имеется.
А ещё Шабуров подумал, что в их экзерсисе есть кой-какая польза. Подобное сочинение ассоциативных парадоксов могло бы стать упражнением для начинающих литераторов и драматургов. Берите на вооружение!
Шабуров и Пахом собирались исполнить свои вирши живьём и под музыку, но за прочими хлопотами забыли об этом.
Александр Шабуров и Сергей Пахомов (Пахом)
ПОЛНОЕ НАЗВАНИЕ
ПАХОМО-ШАБУР ИЛИ ШАБУРО-ПАХОМ Роман-абракадабра. Бессмысленная переписка двух русских художников, длившаяся без малого 20 лет, без оглядки на беды и расстояния
ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ
Данное сочинение возникло случайно. Летом 2022 года меня позвали сняться в фантастическом боевике рок-группы «НОМ» под названием «Птицеферма». Я там играл криминального авторитета по фамилии Курчак, которого в финале раздавил слон.
Когда мне прислали трейлер смонтированного фильма, я переслал его нескольким приятелям, в том числе Пахому, он же Сергей Пахомов, который и сам любитель где-нибудь посниматься. Когда-то он участвовал в «Битве экстрасенсов», где лечил желающих волшебным словом «Курлык».
Он мне ответил: «Кривляки». Я ему тоже что-то ответил. Так мы сцепились языками и стали пикироваться бессмысленными эсэмэсками. Бывало, по несколько раз в день. Или наоборот — молчали неделями. Никаких правил не оговаривали, но почему-то воздерживались от мата, описания сексуальных сцен и обсуждения текущей политики.
В роман-буриме с общим сюжетом и персонажами это тоже не переросло. Так продолжалось без малого 20 лет, пока упомянутый Пахом не умер. Земля ему пухом! На этом наша переписка закончилась. Точнее, сейчас Пахом пока ещё жив, но я сочинил это предисловие заранее.
Александр Шабуров Весна 2023 г.
Александр Шабуров и Сергей Пахомов. 1996
ТЕКСТ РОМАНА
Кривляки
Но с мхатовским образованием!
Алкаши и евреи твои мхатовцы, а родина в нищенстве влачит!
Посмотрим на твоё ёрничание, когда им Золотого орла дадут!
А золотую мандулу?
Лучше мандорлу.
Мундалину.
Мессалину.
Шмуральдину Мальвиновну.
Леонида Палыча.
Лук Лукича с полировкой.
Видит издалека.
Сидит глубоко.
Эх, ухнем!
Запустим подкожного!
Подлунного подлупнём.
Загнём балладку.
Порвём тетрадку.
Тряпьём дыры заткнём.
Молодежь заведём.
Колядки сорвём.
Сор вынесем.
Гвоздями заколотим.
Но весь я не умру.
Был случай — куры пшеном торговали.
Да не выторговали.
Сорочинская пляска.
Железная маска.
Каска верности.
Полоса неприятностей.
Аэродром «Бочком».
Издевательство над торчком.
Школа шконки.
Шпионки-распашонки.
Чиксы-альтруисты.
Эквилибристы-онанисты.
Шваль-гниль.
Свет-песок.
Носок-пастырь.
Расчёска-плакальщица.
Медуза с Малой Арнаутской.
Арни зачихал.
Блошиный блокбастер.
Мальборо сфер.
Ковбои гальюнов.
Голый кол.
Волосатый рейс.
Усатый волос.
Молчаливый мокасин.
Грозноликий грузин.
Ушастый запорожец.
За Дунаем задувает.
Ока пукнула на облака.
Урал чихал.
Федорины горы.
Фандорин кал.
Геббельс шакал.
Гера Клык.
Лео Толстый.
Лёня Тонкий.
Дрыщь Эспеноза.
Роман «Казароза».
Труффальдино Нисский.
Нижнее ля.
Синкопа Тишинки.
Квакнула старушка.
Граф Потаённый.
Покой обетованный.
Бетонка до Апулеи.
Золотой енот.
Скарабей алкоголика вечен.
Сон нимфоманки о Николае.
Предчувствие такелажного фронта.
В окопах Максилака.
В тавернах Касабланки.
Коровы Молдаванки.
Пыхало Привоза.
Приехали, Вася.
Жора-керогаз.
Килиманджаро коржиков.
Эдельвейсы Копотни.
Бирюлёво любви.
Арбат покаяния.
Самоочернение на хрен.
Мадама Жанна Даркнес и жандармы.
Инопланетяне прилетят в пятницу.
Перископы-телескопы, а я маленький такой.
А я — не маленький и выну весь мир из пропасти.
Если это сложно, то: масиськи-пересиськи.
Я вам спою ещё на дрист, аплодисмо дари оно!
Белый курдюк.
Бардели марсианские, лунные баварские.
Дотлели бордели, мотыльки улетели.
На дальней станции сойду и куплет допою.
Трава по пояс, а штаны по колено.
Хорош не тот, кто прямиком, а тот, кто бочком.
У нас конём ходят.
Овсом и патокой, топором и ваткой.
Винтажными вафельками, ипотечными чебаркулями.
Чебуречная «Дружба» очаровывает не натужно!
Натуральный бриолин.
Последнее танго с грыжей.
Грильяж Грымова гривуазен.
Коми не прощает ошибок.
Рома, поешь суп.
Мама мыла сраку.
Сразил Валерий громозеку.
Антонин терпеть не мог терпил, тьфу! — перил.
Перикл перину вперил.
Плутарх пропал на ах.
Ахав схавал хава-нагилу.
Ахилл не узнавал ил, Антон везде слышал звон.
Малиновки заслышали носок.
А на причале трупики играли.
Жизнь не гневите, бублики.
Жарили мы Дуньку, угорела Манька.
Береги честь, сексопатолог.
Берег бежит на коня.
Рабовладельческие рынки, гнилозубые женщины — дорого.
Дорого яичко, да не золотое.
Весел Семён, только мозгой обделён!
Обнаружилось образное образование.
Припухлости Лидочки рдели на ветру.
А на морозе мерзотно.
Дервиш окоченел достаточно оперативно.
Махнув шашкой, о голове не плачут.
Коль удавил русалку — в баню не ходок.
Пошёл в баню — спроси Таню.
На заправке я гулял, и на станции гулял, и на складе я гулял, я.
Йух, йух, колбаса из мух, ух.
Паштэт в упаковочке, все бабы — дюймовочки.
Коза с хвостом, а Мальвина с хлыстом.
Шварц мыл маму, мама мыла Зару.
Зина съела кусок резины.
Заезд на выходные — грудные железы проходные.
Заезд, проход, заезд, проход и наоборот.
Охват заплат!
Если завтра набат.
Слабые доли партизанщины.
Партия сильна как жена.
Подштанники писаря отдавали севером.
Сервер северян спрятан в сене.
Закодированные файлы с пляжа.
Фолловеры инфлюэнсеров факапят.
Шакалы сталкинга размазали мазу.
Мама мыла митохондрию.
Канатоходцы заходят на десерт.
Кальсоны курили кору дуба.
В рейтузово-облезлом Ингапуре-пуре.
В Таиланде все кошки геи.
Самаркандские арабески, турецкая фески.
В Самаре и Саратове селя из сапропеля.
Завезли соплей вагоны и исподнее Горгоны.
Соловей ворону слушал и скушал.
Пакушай, сказал Мафусаил.
Матфей — иудей, а Сергей — берендей.
Клоп — циклоп, Саша + Маша.
Маша мандражировала на утюг.
Больше в пекарне никто не живет.
Пекарь пекнул в пустоту.
Чрево Парижа расчленило грыжу.
Грильяж грустно дремал на пляже.
Фондю расплылось в желе мерно.
Фонд выдавал гранты жуирам.
Ловелас Аркадьевич Фимкель.
Фима фанфарон и фуникулёр.
Таблица Апуеева.
А у Веры верительная грамота верифицирована.
Палетка дяди Юрика упала в нужник и не разбилась.
Юла Юлькина теперь у Пилюлькина.
Менделейка опять замешал 200 литров раствора.
Мельхиседек седой от серотонинового мохито.
Чечальный рыцарь в початых колготах.
Обезьяна Чичичи обожала кирпичи.
За мошонку дёрнул и как бомба сдёрнул.
Заманили в деревяшку и подсунули рубашку.
В домовине гроб лежит и ногами дёргает, я куплю себе бушлат с деревянной коркою.
Купишь-купишь ты бушлат и засунешь его в сундук.
Зацепил куртец за трёшку, покромсаю понарошку.
Закупил вчера матрац, больше я не карабас.
Папа Карла водку пил и Джузеппе проглотил.
А Джузеппе пил кефир и написал на мортир.
Дон Пэдро заневолил Федру.
Федул надул ряху, хотел объять Нетаньяху.
Фоссил полз-полз и в Клайпеду приполз.
Карл у Клары калории воровал и окосел.
Каракалла какала на скалы.
Каракатица — умница, поэтому никуда не какала, а любила аксакала, ела моцареллу и плясала тарантеллу.
Старый гриб Домовик жил в Сиреневом ущелье и пользовался большим уважением всех соседских улиток.
Гриб грёб в Грузию, а пригрёб в Гагаузию.
В Генуе и мухоморы белые.
Гена крокодил в гены угодил.
Институт мозга объявил конкурс на лучшего трёхрукого.
Мозг-мозжечок, а уселся на крючок.
Гипофиз поехал в офис, закрыли офис, с инсультом гипофиз.
Инсульт несут, потом повезут.
Вислоухим пшано давали в свинцовых тубах с оттопыренными щеками.
Губошлёп губил губернию, да так и не пригубил.
Гамлет сделал эпиляцию мозга с удалением луковиц гнева.
Чебурашка проснулся в лесу и решил стать груздем.
Раскольников помочился в оскаленный старушечий рот, в эту чёрную беззубую дыру.
Поручик Ржевский смотрел в небо над Аустерлицем и плакал.
Гнид созвали из всех щелей Генуэзской крепости и велели самоубиваться в тесной печурке.
Свеча горела на столе, пока корова во седле.
Краковяк Краковяк Краковяшечка.
Кукуруза, а на вкус деревяшечка.
Курс деревянный, пузырь окаянный, стафф охрененный.
Стафилококк купил пирог.
Цепень рыночно ветрен.
А ветер ветренен.
Вертер засунул в анус швабру и застрелился.
Пострел поспел на передел вперёд Перикла, Персифаля и Персифоны.
ПлутархЫч — ванючай хрыч.
Ваня Федин ел кулич, перепрыгнул через спич.
Спектралька, Спектралька, я — Калька.
Штангенциркуль танцевал, Тарапунька захромал.
Пан Заглоба перепил немного, пан Штефан Менгеле переехал!
Трык-тык, трык-тык, загорелся наш диван.
На Севере, на дальнем.
Севериныч дуба дал, Октябриныч наподдал.
Дед Пихто нашёл сверло.
Сверло сверлит ведро, Свердловск — город света и лета.
Впотьмах Вакула и лошадь за бабенку принял, и пенёк.
В городе Потьма тёмные ночи и ноосфера.
В прайм-тайм Алекс совершал все диверсии с убийствами.
На бизнес-ланч Федя съел медведя, ламу, лампу, Луну, лиман, ливень и лихорадку.
Семь ударов одной дыркой!
Курукуку кричал петух, кирикике квакала лягушка, хмхмхм курил хуманист фимиам.
Лисье племя питалось в основном протухшими ворованными тряпками.
Коза упала на варенье, вот вам и весь прогноз погоды.
Коли ветка купоросит, жди пызыря.
Завод по переработке моха сиял новыми жевалами.
Женишок поднял манишку и увидел кочерыжку.
Волга сплавом своим сильна и водопорчей.
Москвич молодец мандолину макаронил.
Протянули тракт от самой «Нихачуйки».
Нихачу, нихачу, а потом озолочу!
Украл — покайся, убил — помайся.
Заломали березу — отхватили по склерозу.
Пузластый гадил редко, но гадко.
Редиска-редиска, покажи мне барбариску.
Барбаросса запутался в котурнах.
Кот урну искал, а нашёл колбасу.
Фихте промышлял делишками, а не книжками.
Промышленность продвигала прогресс и профилактику ускоренными пробиотиками.
Сдачу мыла провели по графику, мочалки самоликвидировались.
Мочало молчало, молчало, с потом как закричало: я — не мочало, а верещало!
Мешками с горохом были завалены все трюмы.
На горе трава, в праве нора, в норе закрома, в закромах куркума и кукуруза.
Хинди — шминди, урюк — шмундюк.
Урок Виолетты Макаровны вылился в урочище.
Исайкин переполз с простреленного Прошки.
Гранатой ему оторвало ногу, но он всё же собрал волю в кулак, чтобы прокричать: карамба!
Грант выдали со скрипом, но выдали…
Паганель вытащил подзорную трубу откуда не ждали.
Трансформер покачнулся, громко пёрднул и завалился на бок, подняв клубы пыли.
Пыли плыли, сели на ели, вороны их съели и полетели на карусели.
Этот обучандий Одиссей вёл себя вызывающе — шевелил ушами.
Ушицы бы сейчас, сказали ушкуйники, усыхая и усмехаясь.
Наёрзавшись с Дунькой до жжения в печёнках Щукарь саданул 4 литра амлета.
Уха с помощью охнувшего баллона вмиг оказалась на соседней берёзе, где её склевали грачи.
Братьев было всего штук пять, но все как на подбор: кривые, хромые; сопливые.
Сор из избы выносили неделю, накормили всю округу.
Сватья купили весь аппарат, ширу и спеца по кордлесс.
Хорда заменяла Ихтиандру зубы и хребет.
Лежали мы, бывало, на песках и помельче фракционом.
Фрак одел ведьмак и стал бешбармак.
Надевши как, по влагале не плачут.
Только о звёздах, только о звёздах… разносился рёв из чайхоны.
Утро туманное, рожа диванная, море разливанное, сердце деревянное.
Малашу делали всей семьей — варили, цедили, трогали.
Кашу варила Маша, а получилась паэлья.
На кафехе Милордовну поставили, проворовалась в дым.
Хам проигрался в хлам, стал седым и синим.
Иней лёг на провода, лёг.
Легковая машина оказалась не такой уж и лёгкой, когда Вася поднял её над головой и попытался бросить в Ирину.
Леонид Львович Коломиец, представился Гоги.
Гоги и Магоги ели пироги, потом сделали ноги, куролесили на дороге, но попали в остроги.
На красной зоне хоть какая-то дисциплина и стукачам отдельный угол у параши.
Тем, кто любит говорить про канализацию, неплохо бы повысить квалификацию.
Район средненький, зелёный, коралловый и мятный.
Районо как домино, на то оно и районо.
«Валевская прям обосралась в коридоре, когда увидала Иван Карпыча!» — судачили мотористки.
Пробка в такси — где хочешь открути.
На рыло дали только Севастюку, и только потому, что он таксовал в 70-е.
Рындой управлял Вениамин, но все его звали Колей.
Первым делом после развода я сварил и съел Лизкины колготы.
Еду на конференцию распространять деменцию.
В учёные меня записали грузди мочёные.
Юлий Самуилович выглянул в окошко и сказал: попробуйте дожить.
«Кладбище на облаке! Кладбище на облаке!» — трясясь выкрикивал Стасёна.
«Наташа, кооперативная квартира не спасёт!» — предрекала мама.
Маман хоронили долго, пока руки искали, ногу.
Бабы-таксистки — вселенское зло, хоть это и не смешно.
Резали селёдку долго и в долг.
Соль рассыпали сороки, а слизали носороги.
На могилу таращились молча, да и вечереть.
Мочь, уметь, хотеть, сдаваться, делать, прыгать, раздеваться.
Софья много радела и нам велела.
Разделась Света перед Анфимом, а он сказал: «Где чай?»
«В долговую!?» — выкрикнул Степан и ну утираться.
Утюг ему на выю, пусть воет на ворота.
Решали недолго, долго копали мерзляк.
Мейровингов Капетинги поносили, пока сами не откосили.
Маревна и ссала как-то кривенько, талантливо.
Море-море, край-край, бирюзовые бирюльки и розовые розы.
Твоей юности одёжа.
Онежской осени очарованье.
Когда Гендель этот вневременной уконтрапупится.
Гена не крокодил, а памятник, а, может, не памятник, а маятник.
Банду брали тихо, мешали лишь перемотанные баклажки с ссаками.
Тихо, мыши, бунд на крыше, а мешки выше.
Ровней мне были камни и засохшие галки.
Галя, Галя, а ведь как я любил твою шелковистую косу, пока ты не сбежала в Куршевель.
Ринат особо не тянул с приговором, коли продал банду за шелковуху — умри.
«Смерть ещё надо заслужить», — сказал клоп инженеру Червякову.
В раю ваще не прессовали, почки на место сели, ну и плюшки, чай с ладоней.
Интеллигенты любили корчить из себя парней из народа, для чего-то и дело повторяли слово «ваще».
Первым ударил Тор, какуфитяфли не отступили.
Коммуняки отогнали зализняков, чтобы защитить их от козинаков.
Гланды удалили быстро, как быстро, кровью блевал четыре месяца.
Месяц вышел погулять, решил уток пострелять, только линзы запотели, сразу утки улетели.
Икебана Павлика страдала гигантизмом.
Морозов не боялся морозов, но не любил подносов и фофанов.
Лысый бил коротко и крепко, с сиплым выдохом харчком.
Вера Волосатова помогала кому могла и всем находила доброе слово.
Леонидовскую библиотеку разворовали по листику.
Люди у нас хорошие, собрали всё по крошке и принесли взад.
Собрание началось со свального греха и закончилось помолвкой брюквы с картохой.
Крендель погнался за молью, но поскользнулся и упал в борщ.
Модель попалась так себе — восемь пальцев, шесть зубов и шерсть.
Шебекинские огурцы оказались окаяннее шаболовских щелкопёров.
Заспанных сразу отпочковывали в дальний.
В Солнечном городе вылупившиеся феи пили фимиам и читали в эмпиреях.
Раз пошли на дело я яяяяйковичь.
Разные походки у кабана и у селёдки.
На дальней станции сойду мошна по пояс.
Материться любил Вася, утонул однажды в квасе.
Мразей мы сразу вычисляли, по звонку в кумпол.
Кукундеров, косивших под крутых, поднимали на самые небеса, и делали крутышками.
На кафедре меня застала Элеонора из Сочи.
Анна Петровна Керн читала Пушкину стихи, а он их писал.
Ховринские долго сидели в болоте, потом утопли, выбрался только ученый пёс Иван Ваныч Кольцо.
Хаврошечка подметала двор и нашла веник.
Я по свету заживал на свет.
Светлое время стало светлее, жизнь стала лучше, а Вася злее.
Светка арбы чушнэ обидур.
Абажур скупил инжир Вася Петя комбижир.
Лувелло Оптина оптима бляндус.
Кудымкар Сыктывкар Виолетта Борисовна купила пуфик.
Лёлик первым сдал и таксопарк, и Марьивановны груди.
Грузин так любил свою папаху, что заложил епанчу.
Глявс турнэ — кожа народу!
Народная сопля завсегда укромность утопит.
Пусики — трусики.
Трускавцы — посикусики.
Пермь — город городов.
Лучше гор могут быть только горки и городские коммунальные службы.
Ревень сложили партиями по пять штук.
«Шутить изволишь?» — сказал поручик собаке Верке.
«Только не пузом!» — взвыл адъютант.
«Пухом тебе земля», — ответило эхо Никодиму.
«Заваривай грот», — распорядилась Иоланта.
«Аэлитой кошку назвали», — похвасталась Лида.
«Резанец! Резанец!» — кричала обмочившияся Клавдия.
Клавдия убила Клавдия, зато крекеры Клавдия обожала.
По Новой Риге да ещё с прицепом, вот чудеса колбаса.
Колом бы выжечь ему на груди слово «оппортунизм».
Коля упал и долго полз до деревянного ведра.
Тазик попался хороший, прочный и круглый.
Прищепки брали в основном буковые, от пластика отказались всем семинаром.
Парадайз горел медленно, тушили всем племзаводом, быка Мишку успели эвакуировать.
Решили строго: у кого чешетси — налево, остальных — прямо, в город роботов.
Гаджет Серёжа оскорбил бота Васю, назвав сковородкой без срока давности.
Линия Мажино давно пройдена, остались только тазы с тараканами.
Йогурт — не птица, если внимательно прочитать его характеристику.
Лаборатория Мориарти была в подвале хрущёбы.
Полковник Мухин напал на след Тартаковского, когда тот вытаскивал из тела жертвы свой фонендоскоп.
Лечили чем бог послал, слюнявым божедомом, горячим фуфлом перепончатым.
Врач посмотрел на занимавшийся рассвет и сказал: «Спасибо вам, родные просторы, за первые утренние 100 грамм!»
Сиреневых свозили в первый корпус, нано-отдел, нейро-угол, все дела.
Косы девичьи, белые бантики, перевязанные ручейком, были последним, что увидел Кутузов.
Кукуруз так и стоял у окна в кальсонах, опоясывающих пузо.
Пузырь на пузыре на пузыре, подумал Пушкин, обозревая Пушкиногорье.
«Лимончики» исполнили раз сорок, пока всех не развёз Водила.
Волга величаво несла свои воды среди осин и при белых, и при зелёных, и при Заварзине, и при Долматовском.
Заокская семинария-лагерь славилась своим мёдом и медвежьей икрой.
Икры прыгуна Гоши были поджаты, а лёгкие полны ощущением счастливо начавшегося дня.
Ленка с Осей не стали возвращаться на крышу, протекла крыша.
Карлсон больше не любил Малыша, предпочитал бить баклуши по вторникам.
Кнут Га пел гага, Мазепа Пепу.
Корень зла замаринован, конь-огонь помыт и подкован.
Гости удалялись, удалялись, удалялись.
Удав оборачивался кольцами вокруг шеи Вольдемара, пока кольца у него не кончились.
Квадратом мыслил даже космос, как треугольник кучерявый у Влады под юбкой.
Космонавт обрил лоб и из него полились волшебные звуки, позволившие рептилоидам куда лучше оценить красоту нашей голубой планеты.
Варшавские шкворни хлоп… и замкнулись.
Горячие пузырики стали биться в его живот изнутри, затем всё стихло.
Ревизию назначили утром, в 12 13 14 15 16…
Уткнувшись в живот собаке Лайке, рукосуй сразу же захрапел.
Стиль человечества — презрение, стиль комара — омовение.
Кошкин дом на горе Откровения затмил мышкин дом в долине Смерти.
Семирадский Бунинского толка.
Ждуны ожидали невозвращенцев на перевале Жующих коров и кошек.
Пасенково держалось коровами и матерями.
Неблагодарные дети — причина всех бед бабы Шуры, да и России в целом.
Икра морского пажа.
Микробиота микробиоте не брат.
Бот Семён Семёнович Семёнов оказался Пучком Древо Дурево Дюблей.
«Всё пучком!» — сказал Иван и забрался на диван, а с дивана сиганул прямо бабушке на стул.
Воняло не только Средневековье своей медиальностью, но и каждый салоп из придорожного хотеля.
Медиана биссектрисе не друг, вместе они ненавидят круг.
Вовчеренко крякнул и судорожно помолился оставшимися перстами.
Осень своими жухлыми листьями завалила Савелия по самые уши, после чего он наконец-таки смог уснуть.
Ренессансовые зачатки вытопили с первым жиром.
Ещё у нас осталась малость можем потерпеть.
Горы горы горы Негоро.
Реки реки реки Рекунков.
Владка и так была голожопая, но связалась с шахтернёй, стала петь, плясать.
Сперва петух закукарекал, а потом баран замекал.
«Не ровня он мне!» — вскричал батюшка.
Брательник тихонько съехал с горки и больше не вставал.
Пахари всегда были пушниной, говорили в дальнем селении.
Пузыри те полетели над полями и лесами, пока их не прибили первые майские грозы.
Рустам залепил с ноги, отвалил, дёрнул Пахомчика, заискрился и хрюкнутым стал.
Кроили памперсы, а получился носовой платок, но и того, как оказалось в суде, хватило с гаком.
В шахматишках как портвейн, селёдка, горностаи.
Шухер вобла хорошо, суп корова колбаса.
Ротвафель или Ротенфеллер, снимите ноги, наденьте деньги.
Муфель-шмуфель, штангенциркуль, цирк попал в коробку с хреном.
Володимирская похлёба славна червями и прохладой.
Чёрный чулок разинул свой зев и разом поглотил все точки и запятые.
«Тигрятки мои!» — выкрикивал Никифор.
Никодим остался один и жил нелюдим, пока не повстречал Нурбегим, которая сказала ему: «Сим-сим».
Сегодня Лажерон гуляет, ой, блин, Ланжин справляет, эй, тапёр сыграй на бис.
Буба Касторский феноменальный перформансист, гитарист и турист.
Бубенчика убивали, деловито посапывая, но он выжил и даже оперился мохнатой гузкой и Майбахером на слизи.
Гузман решил зашхериться, но негодяи вытащили его из комбикорма и сделали своим тамадой.
Бар «Накуся Выкуся» прикрыли агенты-бомжарики.
Клоун Букля пошёл на рынок, купил носки.
«Писарь ты уездный, а не Вакула!» — выкрикнула на поляне расхлёстанная Евдокия.
Клоун Букля вернулся домой, надел носки.
Духи служили Аскольду всю реинкарнацию тельца и полостей.
Рекреационный режим позволил Вадиму Васильевичу есть докторскую колбасу, не боясь отправиться в тартарары.
По скомканным волосам старший мастер узнал Жоржа.
Дантес зарядил вишневую косточку в свой бердан и закукурузил её в павлина.
Мюнстерский дип-хаус отдавал лежалой пробкой, похлёбкой и поркой.
Дипфейк Васи пересадили на рожу Тома Вачовски, и он смог полететь в Турцию с мамзельками.
За порочными выкрутасами лондонских романтиков кроется разрубленная пополам рослая Россинантиха.
Рассеянный урюк решил раскусить орешек знания и улимонился.
Разложили в конторе всё ровненько: сор к сору, плешивых к плешивым.
Куры к бякам пытались приставать, но сразу получили по рогам и отползли в свой куток.
Ботики были лаковые, нарядные, сами стояли в углу.
Галифе, вы мои галифе, вас наливкой наполнить по самую шлейку и больше ничего не надо.
По острым иглам разнаго ворья.
Устрицы, устрицы, Белого моря цветы, устрицы, устрицы, ты, ты, ты и только ты!
Червона рута — ведро с мазутой.
Песняры — три дыры.
Локомотивы, дрыгы, швахи, Понч и Тимза, лабиринточка Дуси.
Дуремар поцеловал последних пиявок и раскрыл объятия надвигающейся пенсии.
Летка Енка я вся не такая, Ленка Пенка — кака золотая.
Корабль легко поднялся в воздух и неожиданно осел.
Осёл Корабелькин славился на весь завод точным ссыхом и дряблой рукой.
Астронавт Петя заткнул дыру, пожертвовав указательным пальцем, и ось Ориона вновь зазвенела.
«Кто там, а кто здесь», — объяснял пень трём берёзкам.
Тень пришла в лес с запада и накрыла всех тамошних зверушек, но в самый последний момент передумала их убивать.
Опупением мы наказаны, что слова козлов прежде смазаны.
Кукушечка, кукушка, спой мне песню про кушак.
Что молва пупков прежде слюнями, за полкивка до тазов.
Вася Пупкин был орел, улетел он в Кокчетав.
На распределиловке тырили только ложки, сами знаете зачем…
Трусом бы выжег акционизм, после того, как выжил.
Шмаленский отрубил сам себе нос, горб и серп.
Шуховская башня неожиданно кхекнула-макнула и скрылась за горизонтом.
Хороводы чертенят крутились, соприкасались с другими хороводами, кружась и соприкасаясь, скрылись в болотном тумане сигарных колец Черчилля.
Через гору вела одна-единственная узкая дорожка, которая неожиданно уткнулась в овин.
«Ты отдуплииии! Отдуплииии!» — кричала Маревна в мёрзлое ухо мёртвому Амедео.
Окошко со скрипом отворилось и оттуда молча вылезла Василиса, живая и здоровая.
Лаферов задёргался, шутка ли, Конопинских накрыли.
Слиптулом и левой ногой монтажер нарисовал уралмашевским синие рожи, как у Фантомаса.
Подвал сначала отдали под склад пивного сусла, но директор улетел на воздушном шаре в неизвестном направлении, а Верка ни за что кроме своей шкварки не отвечала.
Шверник гаркнул и одним мощным плевком уложил Шаевича на пол.
Бонч-Буруевич слыл Уборевичем-Боровски.
Борск — тоже хороший город, решил Голова и обьявил привал.
Лайнер качнулся и пустые контейнеры с мягким шуршанием покатились по мягкому ворсу пола.
Плейшнер напоследок подумал, как хорошо жить в том, новом послевоенном мире, но, чтобы так и случилось, он должен отбросить все свои сомнения.
Волька вообще траву не собирал, траву собирал Карик, ели потом всю зиму и на жуках катались.
Трах-тибидох-тах-тах! — и пирожок с повидлом превратился в арабского скакуна, бьющего копытом хулигана Кузьку.
Валлампиева пустошь славилась фаллопиевыми трубососами.
Варфоломеевское утро растеклось помадой до самого горизонта, где всё это упаковывали с маленьких шоколадных тушканчиков.
«Волосы, волосы, волосы», — бубнил потрёпанный мужичонка, облокотившись на помятый сифон.
Сифилитические изменения пока не затронули его мозг, чему он радовался, как ребёнок.
Тряпочки обычно вымачивали за околицей, только поясницу мочили в парадном нефе.
Нефролог, увидев причину всех бед Алёны Ивановны, рассказал о том гистологу, который долго смеялся.
Уфология шагнула своими щупалами за горизонт понятийного.
«Ты меня на понял не бери, понял?» — сказал Шмонька, цыкнув жёлтой слюной сквозь выбитый прокуренный зуб.
В рехабе «Сосулечка» были свой Христос, свой Ванька Муромец и даже своя Пугачиха.
Пугачиха каркнула во всё слоновье горло, после чего любовь россиян к ней вернулась сторицей.
«Сервантес и не такую загогулину описывал!» — пролаял Щукарь, лукаво щурясь линзами в усы.
Лизетта почмокала губками и снова уткнулась в щи, которые сварила ей Генриетта.
Первая телега сошла с штрапелей Сивой верфи ещё в далёком двадцать сотом.
Карандаш Мышкина вошёл в тело перепёлки, так у беглецов появился ужин.
Тихо льётся вода реки Вольга.
Голова Виктора Айзенберга пару раз смешно выпустила пар из ушей и неожиданно заговорила.
«В театре и сырки мёдом мазаны!» — говаривала Лукинична.
Мелом на доске была нарисована пентаграмма, что Васёк сразу просёк.
Асфальт весь покрылся чередой трещинок, вспух, осел и стал торопливо молиться.
Адвокат тоже стал молиться, но ему это не помогло, свежезамешанный цемент ждал его.
Сейф оказался не из простых, 18 лунных календарей понадобилось для щелчка.
Первым же щелчком по носу Ваха отбросил обезьяну на пол, потом привязал её к батарее.
Васко де Гама играл гаммы, Хрен с горы сикал в миры.
Мира хотела мира, Зира летела в Зимбабве.
Мохнач и на рынке вёл себя как заяц.
Закрытие торгового центра выявило неожиданную беду.
Посрать обычно прилаживались у Картье, поссать у Лагерфельды.
«Деликатностью ты можешь добиться большего, чем револьвером», — сказал Аль-Капоне приёмному сыну Гаврику.
Вышивка она на то и вышивка, строчка к строчечке.
Вытийнанки — это вам не китайские вырезные картинки, от них благодать прёт.
Лепёху жрал, лепёху жру, лепёхой буду погонять.
Лепёхин открыл банку маринованных огурцов, первый засунуть себе в рот, а вторым залепил Суходреву в ухо.
Антошка Лавей, пойдем копать морошку.
Москва не сразу строилась, морок сошёл года через три.
Раньше и малафью из галок делали.
Лавуазье засунул палец в разверстый живот Анфима и облизал.
На Ломоносовском вломили так, что до Дома пионеров полз на пузе.
Пук до пук неслось из-под прилавка, после чего Пушкин и перестал покупать здесь капусту.
Харатьян, ты — армян?
Василий Иваныч, только Анку не трожь!
Все нумизматы были выложены и причёсаны в стиле «кляссер».
Курихляндия была страной, вполне пригодной для проживания, особенно если въезд в Курихлюндию был заказан.
Римские аллеи как? Да вот так.
Угу-гу! — угугукнуло эхо, а за ним закудахтали лягухи.
Рифат оказался зачётным шахматистом.
Шах и мат, шах и мат! — пронеслось в голове у Шлёмы, когда его пилила жена.
Василиск с разорванным ртом перебудил весь наш район.
Петька хлопнул рюмаху и ну махать шашкой вверх-вниз вправо-влево и накося-выкуси.
Па нитачке па нитачке пердеть я не желаю.
Кабы не было б зимы, были б мы весёлы.
«Расстегайчиков, рассссстегайчиков!» — благолепствовала Косая Марфута.
Ухватом ушатом уклейкой канарейкой, живой, мёртвый ли на коленях приполз.
Хваталки отпилили ещё зимой, курсовки свезли в морг.
Паравоз правозащитников отправился в парадайз, но не тут-то было.
Люче план перестал светитить, как Толяна грохнули.
«Лохотрон! — закончил профессор Голиков, — это всё лохотрон!»
«Я воспитан на лекциях Высьпьянского!» — вскричал Жватуа.
Узназде собрался с силами и что есть мочи схватил Гуськина за усы.
Подковой махали ещё со смирно-пузых времен.
Смирнова ушла от Богданова к Балабанову, а от него к Бордукевичу и ничего.
Робот бобот челобрек.
Съел 120 пирожков дядя Вася Червячков.
Фуня ваще сьёжился.
Ёжик увидел щётку.
Жиром мазали мазали мазалииииииииииииииииииии…
Йум йух мамунюх.
Тумба тумба Юхансон сонг гонг.
Хорошо не Шнеерсон, румба, Ленин и шансон.
Лаги ложили строго на Египет.
Наложили на Витю руки, Витя сделал ноги.
Рожу расквасили, жизть расколбасили, чмор навели на забор.
Соню заметили и помогли ей до проходной добежать.
Нос прошёлся по Невскому и зарос.
Ухо прошлось по Пушке и угодило в кювет.
Рисинки падали падали, блевота лилась лилась.
Благодать разливалась по сусекам, колобки плакали от умиления.
Сусло подгорело, чё-то там не успело, мать звала на ужин — вьюжит.
Выжил Игнат Григорьич случайно, спрятался за кастрюлю с борщом.
Клопов так и полюбили за клопиность.
Полбы наварили полную ендову, полдня хомячили.
Миска рознилась с другими старообрядческими мисками.
Миксы Макса были кринжовее джонок Джона.
Ревербератор отказал ещё на заимке.
Заказов не было, поэтому фосфаты добавляли в суп.
Столовка наша тихая, мышей как грязи.
Тихон утопил Му-му в яме, после чего всю жизнь каялся, а потом и вовсе зачах.
Рис, рис, рис, рис, рис.
Ох, ох, ох, ох, ох, ох, ох, охренеть.
Хрен высаживали во всём Вьетнаме, молили полями.
Одна беда — американские колонизаторы пошли на удобрения.
Танчики из минибара.
Баре заполнили бары и заказали кошмары.
В буру сыграли на буровой.
В кишку завернули Кияшку.
Тонко сказал Толик.
Лол написала Лола.
Лорд отведал каши.
Кашкин поел гороху и окосел.
Веянья графа Валдилена раскинулись от Гориков до Влатвы.
Полковник Сухов засунул свои амбиции аж за Шаргородскую перекачку.
Струхнув ветки обломились непопосредственно на лысину полкана, в части мы его звали Рвачка.
Мусоровоз сломал дерево, которое пробило крышу пежо с проткнутыми шинами, а нехрен оставлять.
Водила водила водила, где тебя носило.
Усилок усилил силы, взял корзину клеросила.
На фанере старый череп пил полипы и фырчал.
На пленэре дядя Гена натюрморты малевал.
Монетчикову дачу спилили под самый корешок.
Агафуроаский сарай растащили по брёвнышку, но о том молчок.
Строили как египтяне — крепко, все лбы посшибали, пока руинировали заподлицо.
Закавыка случилась на Илью Пророка, гадали, что с ней поделать, да всё без толку.
Из костей не только муку тёрли, но и свирестель толкали.
Икринка к икринке, смородинка к смородинке, каша-малаша нормалдык.
На молоке стояли и стоять будем! Коптили, морили, лизали, стенали.
Мочить, купить, отдаться, кутить, бузить, не отдаться!
Купать, кукупать, кукурукопать!
Курсив мой, кукуруз прямой.
Картуз на Сивом сидел бочком, как у нас было принято, а шабер стоял торчком, чтобы обидело.
В пионерском лагере ребята быстро перезнакомились и стали друзьями на всю остававшуюся им жизнь.
Шавкат Петрович Блюме быстро сдулся, стал потеть невкусно и рыгоратость сковала его жалкие члены.
Посидели, попили чайку, Маша сразу же полюбила Ивана Кирилловича и осталась у него жить до добра наживать.
Лаверы так и ходили в прозрачных трусах по набережной, под подсвеченными постерами — 52-й год непростой.
«Не унижать, уважать!» — этот завет Иван Кириллович попытался передать всем своим многочисленным деткам.
Всего костей семьсот семнадцать, всего мастей по сотке двадцать.
Ставили брагу из кошерного виноградного сока, прятали в мусорном ведре, бродить начинало на третьи сутки.
Вефлавию не только я один поклонялся, но и всё наше селение носило ему ленточки почитания.
Песнь добра, сочинённую в нашем посёлке, мы пронесли на штыках через земли душевного раздрая и неуюта.
На Шамбаловке продавали зернику, клюкван, дышащий теплом морзяк и душевные свечи ввёртыши.
Ввернув ещё пару слов, он неожиданно засвистел и скрылся за соседним забором.
Резунец удался в этом году, тёпленький как сволочь.
Взойдя на торт, Саманта закрыла окно и тут же уснула.
Пора повара, пора повара, пора нам друзья печёнок напечь!
Пружина пружинилась-пружинилась и как вдруг пружижикнула!
Хвостики сучьей травы вылазили с падыдиала дедуни, эт чё?
Борщ из борщевика навернули в первый же день, во второй — сосали лапу, на третий сгрызли грузило.
Воссосалиха развела обороты бублёнки из шкур самосвая и чесному народу предстало её янтарное пузо с пляшущими электрорыбками.
Бублик вырвался из васиных зубов, покатился по Тверской и угодил на каток, где был разрезан напополам вострым коньком Татьяны Навки.
Колобочкины всегда жили особняком; тихо жали овсяную патоку, тихо приторговывали лунным песком.
Песьи головы у опричников были неспроста, понял Коська, когда солнце заволокло тучами и с неба посыпались тараканы.
Косила сначала смертушка, потом вишни с диоптриями, кончилось всё индульгированной волчарой.
«Я жил у фиолетовой реки, где в сети попадали рыбаки!» — сочинил бард Вох, нагромождая словосочетания, казавшиеся ему символичными.
Все барды Скандии мечтали о Лапландии, барды Торжка о прыжке Вершка.
Вышка выгнулась мормышкой и послала Мишку Коротыжку прямо на кормёжку.
Эргэгэушные шмары особенно привлекали внимание в окололитературных кругах Обнинской волости.
Волочкова закусила губу и на удивление сделала бизнесмену Тютькину на 5 фуэте больше.
Бизнес — это труд ума, удачи и говна, жить — это бизнес волокна.
Трудиться Пушкин не хотел ни разу, только кружиться, веселиться, копошиться, а потом застрелиться.
Першинг Залупился — Лермант Оскопился.
Пуришкевич молодец, съел зелёный микроскоп.
Поней по осени читали, свиней побрили и чесали.
Читалка сделала кульбит, купила куртку и бушприт.
Бутылки сдал, пошёл в обменку, купил крота и бате сменку.
Сменил подтяжки и халупу, завёл две ляжки и сметану.
Выстрелил в начальники ещё с института, мозги на голове, врал, изворачивался как уж, кусал как гадюка.
Гудок заводской ему дал дорогу в космос, но вместо этого очутился в рыболовецком колхозе в Хакассии менеджером электрокара.
Как окочурился, о нём ни плохого слова, ни хорошего, хотя трюндель мотал и пердел как мамонт.
Мама бросила зайчишку, он нашёл себе мартышку.
Рамка для фоточки всего 11 рублёв, но я топором вытесаю из гренок за алтын.
Простыня после собянинской плитки показалась железному дровосеку домом родным, и он заскулил, как собака.
Соба 200 грамм, мисо паста 50 грамм, лемонграсс 2 грамм, грамм и грамм.
Громили козюхинские склады, колготки люрекс, куртки болонь, пиво «Оболонь».
Обложки натуральных журналов отличались от обложек ненатуральных цветом и крепом.
Но остались ни с чем егеря, не порвать им наши якоря.
Озёра перпендикуляром легли в открытую пасть Сильвамиловича.
«Параллепипед!» — сухо представился вошедший незнакомый субъект и поклонился.
Фёдор настаивал на пометке всех пней в 12-м квадрате шкурками вислоухих выдр.
Пеньки по весне сделались птичками и полетели.
Крепить косынки стали гвоздиками, а ботинки сами убежали на Малую Поповку.
Попов снял клоунскую кепку, красный нос и парик и неожиданно превратился в актёра Сунькова.
Актёрами были все в нашем поселении, даже бородатая коза Маринка и та выходила на сцену в образе Буцефала.
Буратино сел поудобнее на пуделя Артемона, и они поскакали галопом в волшебную страну счастья, по направлению, которое им указал невеселый пенсионер Кабыздох.
Барбитураты сил неудобно не мунделя Бортомова не не они поползли рысью в чмошную деревню корысти, заплутав.
Корова седло Колька Петухов дёрнула и хряпнулся в лужу хрум храм срам.
Солоноватый привкус дранки стоял в ушах у нашей Анки.
Чапаев Петьку залудил к Пермаю беляков разбил.
Пронькины собирались на дачу, запихали все свертки в ветхий «москвич», и сами позалазили внутрь.
Из-за леса, из-за гор прибежал тут злой Егор и давай кусаться, плакать и смеяться.
Полем пойдёшь — кляксу найдёшь, лесом ползёшь — полный балдёж.
Балдыхай правил Мордахаем, Мордахай правил Курулхаем, Курулхай правил Мамлакаем.
Печёный месяц хорош пряной тыквой, васильковой водой и судорогами дрыгами.
Дрын-дрын-дрын продрынчал папин мотик и увёз непутевую Наташку из родной деревни за горизонт, куда подальше от родительского дома.
Ути-ути, чунга-чанга, а ну-ка отними.
Фунт изюма, фунтик, фунтик, ля ля фа.
Жизнь не фуфайка Фёкла феерична.
Рехаб всретил рейтузами и томиком Бёме.
Хижина дяди Тома хихикала всеми химерами, пока не явилась реконкиста.
Ральф Флорен заложил золотую печатку родителей на 49-й стрит и с радостью окунулся в тростниковые заросли Малого Гудзона.
«И за что у нас Лужкова ругают?» — спросила Марианна, увидев заваленные мусором улицы Манхеттена.
«Младововедение, младевоведение!» — дружно выкрикивала разношёрстная толпа.
Метеорит со свистом прошёл влажные слои атмосферы и угодил по шее Розалинде Павловне.
Я кода первый раз в космос вышел, весь сакафандер продздел и рвало желчю.
Желтый карлик пшикнул-гавкнул и превратился в расфуфыренного прынца, прекрасного жениха нашей Дусе.
Кишлак у нас всегда тихим был, ишаки, кони, люди — все жили в согласии кизяка.
На полпути с Кирой случился форменный пересильд, однако она посидела, перетерпела его и пошла.
Мифодевна отставила колбы, инертным движением нацепила пенсне Гольфа и сыновей на крылья внушительного носа, прокашлялась и завыла вепрью.
Вечёрка завершилась тем, что Анфиса вцепилась Анфиму в чуб и начала кучерявить его по всей светелке.
Клуб у нас хоть маловат, но бойкий, — нижний рэп, сухой брэйк, молофьиный посвист.
Свифт вырубили сразу, но Петька с Манькой не унывали и прожили первобытным собирательством долгую счастливую жизнь.
Ржд Мрж Хждлэ Хрюнилэ Тавларэ Чмуха Пун.
Трулюк Прулюк Кракатук Баратук Тьфу Му Куку Юю Абракадабра Бац!
Казиватский слыл искусным ухажёром, один раз даже оформил отношения с торшером.
Торчки упоролись с дубовой коры, но берёзу оставили в неприкосновенности, у них тоже было что-то святое.
Я на службе восемь шинелей сносил, на Питераградской Нижней так и кликали — Карликом Носом.
Носопырка своё дело смастрячила от пузырика к пузырику до самой пыхалки-мордыхалки.
Рюриковичи так и пошли по огородам мотаться, немцы потома невест подвезли.
В саду уже доцветала акация, когда Неонил, завершив акт с Фатимой, отправился по следующей оказии к Рогнеде.
Рубины остались лежать в свертке гофры под скамьёй, лев отступал, отступал и ветер.
Рубен прижал ребёнка к груди, что есть мочи, моё, моё, бормотал он, и каждое его бормотание падало на землю бриолином.
На брюликах не я один поднялся, Федот Дохлый поднялся, Альберт Штуцергной поднялся и Сева Котеньковы Глазки поднялся.
Гной вытек из раны, потом пошла зелёная пена, потом розовая, потом всё затянулось и на том самом месте стали расти архимандритовые цветочки.
Кода андрогины из розового кожзама заселили планету, я взял электричку продав почку и скрылся в Кубинке.
Отрезанная голова Михаила вылупила на меня свои зенки, отчего я икал всю неделю грибами и гренками.
Грегор сидел тихо, по-Улиссовски скрестив ноги в серых шерстяных носках из Исландии, и умер.
Воскреснув, Альберт ринулся вниз головой в пучину вод и, поймав первую попавшуюся рыбёшка, стал рвать её зубами, размазывая кишки по лицу.
Чрево Кита и пассажиры во главе с поручиком Н. везли самовары, дымоходы, память и разврат.
Раззудись плечо, разрулись горячо, командировка в Сибирь тебе обеспечена, архимандрит в кузькину мать ломать.
На Урале мы херню ковали, на Сибири Серегу били, на Молдове сушили миноги, на Крите тёрли на Санскрите.
Санобработка печенег, коряг и амбалюг, некробов, некрозов и неломаек за недоимки, уфимки и порнографичские картинки.
Русский ученый это чо? Халат, тапки, микроскоп Божий сироп, Автандил проводил, Хачатур подводил.
Танец с саблями, воплями и прочими нотатениями вошёл в жизнь Армена Ивановича по самое не хочу, и даже на смертном одре он орал: опа, опа, снимите с меня чадру.
Сальваторе Адамо, ой тьфу, Сальвадор Далимо, пукнул, крякнул и исчез — заработал бабок бес.
Бесогон поехал в Бонн, вынул рыжиков вагон, чертыхнулся, крутанулся, встретил розовый бубон.
Записной был шутик Ваня помаленечку дербанил под дурашку колосил пердежом держался сил.
Аладдин и Саладин разбавляли наш бензин, вот такая вот весна, им сегодня не до сна.
Ловят резких пацанов вешают намордники я, например, выступаю за свободу клопов.
Ловят кашу и жилет, крокодила только нет, а она и говорит: подо мной диван горит!
На воде стояла хижина моя и ел я кашу на воде пока Юрка Гагарин зачаровал сверху землю.
Соколы взмывали орлами покуда оранжевое орало не чебурахнуло нас со всей своей чешежопицы по колено в пол.
Дабл би робот позволяет пользоваться сознанием министра труда и гренки.
Ю-ту, би-два, заболела голова, но ты держись, на стул садись, не заводись, теперь ложись.
Шайка лейка ржавая копейка штуцер шмучер кучерявый Плуцер.
Плуцер-Сарно играл в домино, надев кимоно, получилось хорошо.
А на Плуцера Сарно полетело все говно, На Пахомыча Сережу вылез добрый ежик йоги.
Йода лей ему побольше, Айболит сказал кокоше, но зубатый крокодил всю аптечку проглотил.
Чмусмумрики накатали чмошникам разгромный критический текст в жлобовую книгу.
Куркулюшники пендерюжникам наваляли, а те это всё смяли и погоняли.
Лафарь Гнезднюку влепил сначала промеж глаз отбойником, потом проволокой ноги связал и выдавил тюбик болгарской зубной пасты в левый глаз хулигану.
Вставной челюсти на месте не оказалось, Агафья Тихонова забралась под кровать, но и там её не было, тогда она свернулась калачиком и засопела.
Отставников особо не ломали, так, руку вывихнут или зуб кольнут, стариков в Японии вообще на гору сносили пачками в старых кимоно.
«Гамадрил ты, Лёша», — сказал Килька капитану Крюку и смачно хрюкнул.
Фавелки, фавелки — взлети выше солнца, шмурдяк молодой!
Шурум-бурум устроили славный, Вася проблевался, Петя обоссался, Изольда читала стихи, олигарх Марк Израилевич, которому показывали весь этот фольклор, был доволен.
Нерон говорят скрижали лирой и огоньком жарил, а у нас Коротич «Огоньком» парил.
Нюрке Наполеон так понравился салат цезарь с гусём, что она расстегнула ремень, чтоб гуся вошло побольше.
Васенька так прибрал всё в хатке камере шо пацаны побрицыус не могли нараз.
Сарафанов дул в свой кларнет, покуда глаза его не вылезли из орбит.
Оркестрик наш небольшой, так Севий на тубе и Альфредыч на бас-геликоне.
Гелий нюхал гелий, который принёс ему Герман, покуда не сообразил, что может пойти к Гене, который солил маракуйю.
Гунявый тоже человек, хоть и горбун, бабуля рассказывала, что у горбуна Фефлая сила в руках и чреслах.
Юрка собирался на юг, но приложил Коте поленом, как его в Китае научили, и поехал в Сибирь.
Лучина горела долго и нудно, а мне не спалось, а я любил, любил крота Ваську.
Свеча горела на столе, свеча горела, а Ева ела колбасу, всё ела.
Ризотто упало на ноги Реваза, пакушайте браза, пакушайте браза.
Козлищи взирали на подвиги Зорро, потом отвернулись схомячить азу.
Референт оказался, впрочем, как и всегда, сальным дрыщём в дурно сидящем костюме за две тысячи рублей, прыщами вокруг носа и веснушками по впалым скулам.
Ребрендинг продвигался ни шатко ни валко, рефрейминг тоже, но бюджеты проступали регулярно, рублик к рублику.
Офис на Луне я закрыл ещё с появлением Стёпки на рынке Космоуслуг — дровяных слуг.
Полешки горели гулко, искорки неслись в дымоход. с ними уходили печаль, надежда на лучшую жизнь и жена моя, Галка Несмеянова.
На бздянки брали Таньку Губки Писей и старика Альфреда.
Инопланетянин Альф посмотрел на весь этот бардак и остался здесь на веки вечные, работал конюхом при лесопилке, женился на доярке, которая родила ему дюжину желторотых.
Столпник залазил залалазил а потома не слазил не слазил.
Не суетись, Гришка, сказала Нинка, встав нараскоряку, рабочий день закончился, мы никуда не спешим.
Подрезал Мустафа как всегда тихо и аккуратно, рядом с кумганами, Степанов полз, собирая кишки в ладони.
Я — вор, возмущался Мустафа, ничего острей писки в руках не держал, ничьих кишок не выпускал, но киношники настойчиво делали из него душегуба.
Министерский посёлок тихо засыпал, только где-то вдалеке харкнул вепрь.
Вурдалаки действовали без истерик, молча и слаженно, потому через час на Николиной горе и даже на всем Рублево-Успенском шоссе никого не осталось.
Жёлтый ветер подул из Монголии, завяли ландыши метрополии.
Метро в Москве затопить не успели, составы автоматически ходили без остановки, и ошалевшие червячки катались по кольцу, не понимая, как им отсюда выбраться.
Я, кода вылез из грязи, пополз в князи и потом наложил в штанцы, Верусик, не жди.
Жить — значит надеяться, ждал я Верку, ждал я Катьку, мамку из стола заказов, папаню возле проходной, брата Кольшу с фазанки, бабушку Анисью с дома престарелых, все они меня кинули.
Жрать я стал, как народился, жрал стулья, комоды, дядьёв, свёкра сожрал.
Сокровенный решил поделить нас на команды: старшие помогали младшим, младшие оберегали букашек-таракашек, те сами отдавались воробушкам, так и цвели.
У нас как на Урале было — штрафанулся подмети.
А какие осетры плавали в магазине «Океан», прошипел Сиплый, расчёсывая свои оспины.
Воды заливанные, греча мокроварена, я люблю татарина родина погодина.
В домжуре, ребята, вы разбили раритетную домбру, придётся отвечать.
Мне главный намекнул — попусти, ну я его в прорубь, в чёрное очко.
Пузыри пускали истошно, пока тренер в дайвинг-центре не проснулся и вытащил их на поверхность.
Подводный всегда был моим дедушком, пэнсю делил, наставлял.
Человек-амфибия поцеловал Лесю в лоб, и она почувствовала, как грудь у неё встрепенулась, а талия наоборот опустилась в область бикини.
Нильс поправил пенсне, хрюкнул и скрылся в тумане.
Тузик пару раз тявкнул и понял, что упёрся в тупик.
Чёрные дыры мы с ребятами называли чёрными дырками.
Белые росы мы с котятами именовали на иностранный манер — россико-белоссико.
Яблоки на снегу, черевые на белом, мне окропиться пора, влажностью Миневры.
Мин нет, розовые розы, Света Светикова и Николай Николаев пошли в царство грёз добывать лимон цитрусовых.
Фурункул лился, лился и налился.
Салабон по кличке Паша наварил канистру каши, съел одиннадцать витрин и поехал в мезонин.
Эртезий сбросил тунику, стряхнул котурны, сел на край мраморной чаши и замолчал, смотря на кипарисовую рощицу.
Майор Эстерхази отдал немцу бордеро, засунул в рот одноимённую тарталетку и подумал: а теперь хоть трава не расти.
Венские пирожки изменились, начальников, как сральников.
Аня пила брагу, начиная с утра и пела хаванагилу.
Агнешке Холланд далеко до Голода Буи и Денёв.
Миня кормил Маню битым стеклом, а она всё цвела и хорошела.
Мимино щелканул забралом, Саша Панса упал с ослика.
Ося Усов уснул, и геомагнитная ось Усть-Морзянки устаканилась.
Леваки сбились в стаю, ворчали там что-то своё, потом дождём смыло деда под зонтиком.
Монархисты совсем уж было водрузили на Мавзолей бюст Александра II, навесившего на крестьян выкупные платежи, но появился ОМОН и накостылял им по сракам.
Рисовать я стала подручными средствами ещё с осени, плакала потом, ругалась грязными словами.
Мат я из своей жизни вычеркнул раз и навсегда, падал на сырой каменный пол, сломал кобчик и селезёнку.
Маманя такой творог в поход давала, что я его месяцами за щеками держал.
Манюня никому не спускала год, два, а потом привыкла.
Кабачок намутил воды, сыто встал, сыто лёг.
Кабанчик покрылся розовой корочкой да как заорёт: фрути-фрути-фрути-фру.
«Ждитя!» — сказала старая карга из кассового автомата, зализывая болячки.
Впритык еду, думал он, не подозревая, что на следующем перекрёстке его ждёт чудо.
Натыкано было везде и всюду, лапша, там хашлама, тряпки-кутяпки, компутеры-штуцеры и конь-белоконь.
Курволень обмяк и готов был к знакомству с земной красотой, но козявки облепили его и облили чем-то липким.
Валыхин долго пялился в закрытую на скобу ржавую дверь, потом вскочил, понёсся на неё диким кабаном, не добежал, резко осел и завыл, суча большими ногами в грязных прохорях.
Прохор подумал, что уже лето, а раз так, можно побегать босиком по траве и повеситься на цветущей яблоне.
Резиной я стал торговать ещё в реальном училище, ловил, так сказать, счастье за хвост и уши.
Сургучом я переложил маменькино посланье, смазал столярным клеем, посыпал стружкой — чем не бумгер.
«Лабораторию построили не люди, а синтетические мураши!» — прошипел дед Щукарь.
Щука заговорила человечьим голосом и через минуту у Пантюхи были не только новые гриндерсы, но и хриндерсы, донорская почка и электродренаж.
Супермаркеты громили уже вторую неделю, но доставалось и мелким лавкам, и газетным ларькам, и телефонным будкам, и человечьим будкам, и крысиным норкам, и кротовьим горкам.
Первую гору мы по наивности одолели за полчаса, на вторую ушла вся наша недолгая и непутёвая жизнь.
