Рубрикатор
- Концепция
- Деконструкция реальности в живописи
- Литературный шум футуристов
- Визуализация звука индустриальной эпохи
- Перформанс как шумовое явление
- Заключение
- Библиография
- Источники изображений
«Мы намерены воспеть любовь к опасности, привычку к энергии и бесстрашию. <…> Мы утверждаем, что великолепие мира обогатилось новой красотой — красотой скорости»[1]. — Филиппо Маринетти
Концепция
Конец XIX — начало XX века — время перехода от аграрного общества к индустриальному. Этот период был насыщен техническими открытиями, такими как: паровая машина, электричество, кинематограф. Новое время породило совершенно иную звуковую реальность: грохот фабрик, свист паровозов, треск телеграфа и множество других рычащих, звенящих, шипящих индустриальных новшеств.
Футуризм, возникший в эпицентре этих перемен, превратил шум из фонового явления в эстетическую категорию, которая провокационно отвергала классическую гармонию. Шум стал не просто отражением технического прогресса, он провозгласил себя метафорой бунта, языком, на котором искусство «закричало» о разрыве с прошлым. Современность пропиталась духом скорости, хаоса и дерзости нового машинного века.
Футуристы воспринимали индустриальный шум как символ своей эпохи, где ритм жизни диктовался не природными циклами, а гулом фабрик, заводов, предприятий и яростью двигателей всех производственных гигантов. Читая сборник «Манифест. Современность глазами радикальных утопистов. Искусство, политика, девиация», я услышала этот шум сквозь строки: авторы будто кричат о переменах и нетерпении мириться с закостенелыми взглядами, они кричат о том, что пора кричать — под рёв моторов, о новом, по-новому, с новыми людьми, сформировавшимися во время индустриального прорыва. Новому зрителю теперь нужен был новый язык аудиовизуального воздействия — язык, который был бы понятен и двигался бы в такт с машинным механизмом.
«Мы будем воспевать огромные толпы, возбуждённые работой, удовольствием и бунтом…»[1] — Филиппо Маринетти
Манифесты, наполненные восклицаниями и лозунгами, напоминают не тексты, а звуковые взрывы, отрицающие саму возможность диалога с традициями. Манифест — это вызов не только искусству, но и всей системе ценностей: машина заняла место античных богов, рев мотора, по словам Ф. Т. Маринетти, стал прекраснее Ники Самофракийской. Промышленный гул заменил мелодию, а фрагментарность вытеснила цельность. Шум стал методом выражения времени, где хаос был единственной формой порядка.
Футуристы начали наделять звуком визуальное, проявляя особое стремление «озвучить» картины без использования реальных звуков — только через графические приёмы. Их полотна ревут, как клаксоны, и гудят, как заводы — это невероятное воздействие на зрителя создаёт в голове вибрации, и всё это достигается исключительно с помощью геометрических фигур, находящихся в динамическом взрыве пространства. Даже названия работ футуристов издают характерные звуки — в них часто мелькают слова «Скорость», «Сигнал», «Гудок». Впервые в истории искусство не побоялось будущего, а наоборот, стремилось его воспевать — через хаос, грохот и «безобразие» форм.
Литература футуристов тоже отвергала плавность — рваный ритм строк имитировал прерывистое дыхание города, а поэзия превращалась в звуковой вихрь гласных и согласных, где смысл иногда и вовсе терялся. Так футуристы заявляли о том, что искусство не обязано быть комфортным: оно может быть оглушающим и беспокойным — таким, каким его создаёт новое время.
Луиджи Руссоло, «Бегущий поезд», 1910 г.
В своём визуальном исследовании я решила проследить, как шум повлиял на визуальное: какую роль он исполнял в произведениях футуристов — второстепенную или всё же главную? Каким бывает шум, и обязательно ли его слышать, или его можно просто увидеть? Провокационные манифесты — это тоже шум или всё-таки необходимый в своё время призыв к развитию индустриального общества?
Деконструкция реальности в живописи
Футуристы превратили холст в поле экспериментов, где реальность была раздроблена на движение, звук и свет. Художники вовсе отказались от гармонии и начали воспевать грохот машин, рёв толп и стремительное развитие современного общества. Их техники — симультанность, линии силы, цветовой диссонанс — стали инструментами «взрыва формы», переводящими шум на визуальный язык живописи.
Симультанность позволяла запечатлеть несколько моментов движения в одной композиции. В работе Умберто Боччони «Динамизм велосипедиста» мелькание педалей и размытый фон сливаются в единый поток, словно кадры киноплёнки.
Умберто Боччони, «Динамизм велосипедиста», 1913 г.
Джакомо Балла, «Лучи», 1918 г.
Линии силы на картинах футуристов стремительные и рваные. Они передают энергию механизмов: в «Движении автомобиля» Джакомо Баллы спирали и зигзаги имитируют вибрацию двигателя, превращая холст в визуальный эквивалент гула.
Джакомо Балла, «Движение автомобиля», 1913 г.
Цветовой диссонанс работ усиливает шумовой эффект: контрастные пятна красного, синего и чёрного в работах Луиджи Руссоло напоминают вспышки света сквозь дым заводов.
Луиджи Руссоло, «Динамизм автомобиля», 1912–1913 гг.
Луиджи Руссоло, «Лампы или Молнии», 1910 г.
Визуальный шум достиг апогея в работах, где форма буквально распадалась под натиском движения. В «Динамизме собаки на поводке» Джакомо Балла десятки повторяющихся лап и поводков создают иллюзию дрожащего воздуха — каждый штрих работает как звуковая волна, передающая звук лапок собаки, звон металлических элементов поводка, а также гул улицы.
Джакомо Балла, «Динамизм собаки на поводке», 1912 г.
Боччони в «Город встаёт» превращает здания, людей и машины в хаос линий, где архитектура «грохочет», вторгаясь в пространство зрителя.
Умберто Боччони, «Город встаёт», 1910 г.
Умберто Боччони, «Улица входит в дом», 1911 г.
Даже бунт становился шумом в картине Луиджи Руссоло «Восстание». Фигуры здесь раздроблены на геометрические формы, а резкие линии и кроваво-красные тона кричат о ярости толпы.
Луиджи Руссоло, «Восстание», 1911 г.
Карло Карра, «Похороны анархиста Галли», 1911 г.
Футуристы видели в шуме не хаос, а новый порядок, свойственный индустриальной эпохе. Для них динамика гоночного автомобиля являлась формой и метафорой машинного века. Стремительный рост городов и индустриализация превратили машину в объект вдохновения, что отразилось во многих произведениях художников-футуристов.
Луиджи Руссоло, «Музыка», 1911 г.
Литературный шум футуристов
Футуризм в литературе стал также воплощением эстетики шума. Так, тексты футуристов противостоят литературным и типографским традициям. Поэты-бунтари — Владимир Маяковский, Алексей Кручёных, Давид Бурлюк — в своё время сломали не только синтаксис, но и саму идею «правильного» искусства.
Футуристическая книга — это книга художника. Она наполнена бунтом и визуальным дискомфортом. Первое издание футуристов было выпущено в 1910 году под названием «Садок судей» на обоях. Авторы были очень дерзки, что позволили себе так воссоздать книгу. Издание, напечатанное на обоях, стало манифестом против буржуазии. «Раньше под обоями водились тараканы, теперь будут жить наши стихи»,[7] — заявляли авторы, противопоставляя свои работы журналам «Мир искусства». Обои, символ мещанского быта, превратились в материал для типографских шумных экспериментов.
