Анонс выставки Михаила Гробмана, 2013

Гробман старше меня лет на 30, поэтому мне неудобно называть его Мишей, но так заведено. В Екатеринбурге у нас есть художник Брусиловский, который тоже Миша, а не Михаил. Зато жена у Гробмана не Ира, а Ирка. Вместе они издают в Тель-Авиве русскоязычный журнал «Зеркало». Ноют летом:

— Двадцать лет тут живём, и всё никак не можем привыкнуть к 50-градусной жаре!..

Я над ними насмехаюсь:

— А зачем уехали?

Но они на мои шутки не реагируют.

Гробман — как говорит мой друг Новичков — неправильный сионист:

— Ты, Миша — свой среди чужих, чужой среди своих. Тянет тебя к одним, а ценят тебя совсем другие!..

Миша любит с гордостью вспоминать, как попал в израильскую армию и сторожил в Самарии какую-то пушку. Называет палестинцев «нашими двоюродными братьями». А на деле — оценить его творения могут только не-религиозные не-националисты. Люди с чувством юмора.

Но Миша всё равно ревностно защищает свои национальные мифы. Я с ним всякий раз спорю, но ценю его верность идеалам юности. Для обывателя это было бы помешательством и неумением адаптироваться к изменениям окружающей среды, а для художника — необходимая синдроматика.

Одно из изобретений Гробмана — новое еврейское искусство, которое он вывел при переезде, скрестив старое с «московским концептуалистом». Оттого Гробман повсюду малюет неведому зверушку (по его разумению, это Левиафан) с надписями на иврите и Древом Сефирот (или, по-нашему, сфер) на груди. А ещё загадочный профиль, как у истуканов с острова Пасхи, но с носом, как у Буратино.

Второй, не менее важный талант Гробмана — самобрендирование и самопродвижение. Критики никогда не справляются с осмыслением окружающей художественной жизни, поэтому самые активные художники вынуждены самостоятельно описывать себя и свой контекст.

Вот и Гробман в 1970-е отделил зёрна от плевел и составил список тех, кто из его соратников в СССР достоин остаться в истории искусств, а кто не вполне сформировался. Он (а также Илья Кабаков, Юло Соостер и Эрик Булатов) — понятно, в числе первых.

Свой список Гробман окрестил «вторым русским авангардом» и настойчиво пропихивает этот термин по всему миру. Выставки и каталоги «второго русского авангарда» мне попадались то там, то сям.

С упомянутым Кабаковым Гробман — одного круга и поколения. Но Кабаков уехал в Нью-Йорк, где стал рабом на конвейере своих масштабных проектов. А Гробман укатил в Израиль, где масштабы чуть поменьше, зато остался открытым и всех привечающим. Рад любым талантам, приезжающим в Тель-Авив с большой земли. И мне тоже.

Я давно понял: если мы дружим с кем-то, то это не потому, что мы такие хорошие, а потому что тот, кто с тобой дружит, отчего-то открыт, имеет свободное время и готов тратить его на тебя.

Какой Миша художник — не мне судить. Верней всего гений! Свершения всей его жизни я знаю лишь кусочками, виденными на стенах и в каталогах. А всё прочее у него пронумеровано и разложено по папочкам. Как у Плюшкина.

Как-то и я для очередной организуемой им выставки что-то ему намалевал. После чего Миша упрятал это в очередную папочку, зато дал мне расписку, что «Синие носы» — это третий русский авангард!

К тому же художники художникам малоинтересны. Зато ценят дополнительные таланты. Я больше люблю его поэтические сочинения, которые он тоже нумерует и записывает в тетрадки.

Как поэт Гробман — иронист-примитивист типа Олейникова. Не юморист, а именно что большой поэт, но с иронией. Как объяснить это, не знаю. Точнее знаю — тут сверхзадача другая. Не рассмешить, а скрасить своё и наше существование. Большой поэт, неоценённый ещё во всём многообразии художник и добрый человек, открытый всяким странным персонажам типа меня.

Сайт «Культпросвет», 2013