Смерть и разложение автора

Заголовок этого текста, «Смерть и разложение автора» — довольно очевидная шутка, но позже я на всякий случай объясню, в чём её соль.

Пока философы и ИИ-эксперты озабочены экистенциальными и даже эсхатологическими последствиями стремительного взлёта ИИ, людей «творческих профессий» больше волнует вопрос, болезненный прежде всего для авторского самолюбия: кого следует считать автором, если речь идет об эстетически значимом контенте, произведённом с помощью тех или иных технологий искусственного интеллекта? Впрочем, помимо тщеславия, вопрос этот порождается и другими пороками: например, унаследованным от предков антропоцентризмом и происходящими от него специистской гордыней и эпистемологической аррогантностью.

Это проблема, конечно, не столько философская, сколько практическая. Например, использование ИИ выводит нас из зоны действия регулирующих конвенций и нормативов, касающихся аттрибуции и интеллектуальной собственности, а в отсутствие правил человек всегда чувствовал себя потерянным. Академические интеллектуалы, в частности, только начинают осмыслять ситуацию [8].

В моём тексте, говоря об ИИ, я буду иметь в виду прежде всего компьютерные технологии, хотя, конечно, искусственным интеллектом можно считать и игральную кость: бросая кубик, мы в каком-то смысле эмулируем волеизъявление живого человека, который уверен в своей полноценной агентности, хотя на его решение могло повлиять что угодно — от внезапного физиологического эксцесса до случайно подслушанной на улице фразы.

Разновидностей творческой работы с разными медиа множество, но я, из соображений удобства, буду здесь говорить о поэзии. Стихосложение — это работа, и для неё нужны инструменты. Чистое, невооружённое стихосложение возможно лишь внутри головы стихотворца — правда, в таком случае его текст никто никогда не услышит и не прочтёт.

Тут можно вспомнить известную берклианскую шутку «Слышен ли звук падающего дерева в лесу, если рядом никого нет?» и корреляционистский ответ на неё: «Звук — это воздушные вибрации, доступные нашему восприятию через органы слуха, а значит, если не будет ушей, чтобы слышать, то не будет и звука». Если следовать этой логике, пока стихотворение не прочли, оно не существует. Точнее, оно подобно коту Шредингера и пребывает в состоянии суперпозиции, одновременно существуя и не существуя, пока его не прочтут. Чтобы произошёл «коллапс волновой функции», и стихотворение получило бытие, став сообщением, нужен медиум: язык, голосовые связки, письменность, гусиное перо, печатный станок, компьютер, интернет, ChatGPT — всё это элементы одного списка.

Прежде чем продолжить, обозначу некоторые ключевые термины. Я далёк от того, чтобы давать сложным вещам точные определения. Скорее сейчас мною будут проведены операции присваивания значений трём переменным.

Искусственный интеллект = «машинное моделирование человеческих когнитивных процессов, которые включают обучение, рассуждения, решение проблем, восприятие и понимание языка».

Поэзия = «форма литературы, которая использует ритмические, фонетические, синтаксические и другие чувственно воспринимаемые качества языка, чтобы вызвать приращение смысла за пределами „протокольного высказывания“».

(Выражение «протокольное высказывание» я беру в кавычки, так как это тоже философский термин из арсенала логических позитивистов, означающий непосредственную и непреложную запись опыта или наблюдения, например, неоспоримого факта: «вы сейчас читаете этот текст»).

Децентрализация авторской субъектности = «концепция, означающая отказ от взгляда на автора как на единственный, централизованный источник смысла в тексте». Вместо этого смысл рассматривается как децентрализованный, возникающий в результате взаимодействия текста с читателями, культурным контекстом, нечеловеческими акторами, в частности, в нашем сегодняшнем случае, с искусственным интеллектом.

В древности понятия автора в сегодняшнем понимании не существовало. Тексты часто приписывались божественному вдохновению или коллективной мудрости, а не индивидуальному гению. Гомер? Но кто стоит за этим именем, один поэт или целый хор голосов? Илиада и Одиссея могли быть написаны самими богами, если бы мы не знали их земного автора (или авторов).

В Средние века фигура автора начинает уплотняться, но всё ещё не занимает центральной позиции. Тексты в основном анонимны или псевдонимны, и их авторитет скорее происходит из связи с определенной религиозной или философской традицией, а не с репутацией конкретного человека. Монахи в скрипториях переписывают книги, не задумываясь о личной славе, и если, например, случается то, что у библеистов-текстологов потом получило название «позднейшая благочестивая вставка», то вряд ли скриптора тут мотивируют честолюбие, боязнь показаться неоригинальным или экзистенциальная тоска. Монах-переписчик поэтому, в частности, свободен от кошмара современного писателя — писательского блока.

Часто встречается псевдоэпиграфика: например, «Ареопагитики» приписывались ученику апостола Павла, первому епископу Афин св. Дионисию Ареопагиту, воспринявшему мученический венец в Галлии конце III века н. э., тогда как, скорее всего, этот текст появился на триста лет позже, и автором его был неизвестный человек, которого называют «Псевдо-Дионисий», но по ряду религиозных причин было удобнее считать, что это тот самый Сен-Дени де Пари, которого обезглавили на вершине Монмартра.

В эпоху Возрождения происходит сдвиг в направлении признания индивидуальных авторов. Изобретение печатного станка и набухание идеологем гуманизма этому способствуют. Автор становится фигурой самотождественной и незаменимой. Появляется понятие интеллектуальной собственности.

В период классицизма (XVII–XVIII вв.) понятие авторства всё ещё в первую очередь связано с идеей следования установленным нормам. Автор — ремесленник, преуспевший в искусстве языка и риторики, и его работа хороша настолько, насколько она соответствует классическим идеалам.

В эпоху Просвещения (XVIII в.) акцент начинает смещаться с сооответствия образцам на оригинальность, и, наконец, романтический период (конец XVIII в. — середина XIX в.) знаменуется революционным сдвигом: теперь автор — герой, полубог, прекрасный и возвышенный, предстоящий стихиям, ещё более прекрасным и возвышенным, маг, шаман, Прометей и так далее. В XX веке мы наблюдаем тот же образ в фигуре «рок-звезды», «проклятого поэта», который был большим оригиналом, много ходил над безднами и оттого рано умер. Ирония, конечно, заключается в том, что в поисках оригинальности мы топчем давно проторённые до нас тропы.

Пожалуй, именно романтики вручили нам этот «чемодан без ручки», который нести тяжело, а бросить жалко, — авторство как концепт. В 2023 году мы, прислушавшись, обнаруживаем, что внутри чемодана что-то тикает — возможно, это бомба с часовым механизмом.

Название эссе Ролана Барта «Смерть автора» (1967) наводит на мысли о заключительном произведении артуровского цикла, написанного Томасом Мэлори в во второй трети XV века — The Dethe of Arthur. Культурный образ самого сэра Томаса сложился в викторианскую эпоху и вполне воплощает романтические представления о писателе-трикстере — разбойник, налётчик, вымогатель, заговорщик, насильник и конокрад, многократно заключённый в узилище и успешно бежавший. Мы не знаем, как было на самом деле, но романтический контекст, вероятно, усилил некоторые детали.

Смерть короля Артура знаменует конец эпохи рыцарства — это был переход от мифологического мира к реалистическому, от героизма к обыденности. Барт, констатируя «смерть автора», в действительности не убивает его, но лишь декоронует и детронизирует: во второй половине XX века автор более не суверенный монарх и не высшая инстанция, определяющая смысл текста [1]. Текст — это многомерное пространство, в котором смыслы создаются не авторским намерением, а появляются в тот момент, когда их обнаруживает читатель. Биография автора, его личные убеждения, желания, пороки, зависимости — не имеют значения. Смысл текста — это групповой проект взаимодействия между субъектом письма, читателями, самим языком и всей культурой в целом. Читатель приобретает настоящую агентность и не только считывает (или вчитывает) смыслы, но и активно участвует в их создании.

Представим себе книжный клуб, куда не приглашен автор. В 2023 году об этом с прекрасной самоиронией написал поэт Виталий Пуханов:

Нас не интересует, в каких обстоятельствах вы написали свой текст. Нам важно, в каких обстоятельствах мы прочитали ваш текст. Нас не интересует, что вы хотели сообщить в тексте. Нас интересует, что мы прочитали в вашем тексте. Нам не интересны вы и ваш текст, Но так сложились наши обстоятельства, что мы прочитали ваш текст. И теперь это наш текст. Мы обязательно поручим какому-нибудь студенту вникнуть в ваши обстоятельства. Но потом, потом и без вашего уже присутствия.

Концепция Барта близка постструктуралистскому подрыву идеи фиксированного семиозиса и стабильных идентичностей. Конечно, забавно, что сам Барт стал авторитетом, и его слова сегодня вызывают то же благоговение, против которого он выступал. Но такова природа философских идей — они, как и любые тексты, живут собственной жизнью.

«Смерть автора» — не просто теоретическая констатация; это фундаментальный поворот в том, как мы взаимодействуем с искусством. В мире, где тексты могут быть переосмыслены, переинтерпретированы и даже переписаны читателями, а значит, никогда не завершаются, но пребывают в неиссякающем потоке становления, искусство становится инклюзивным: каждый читатель — соавтор. Возможно, ещё большая ирония заключается в том, что, убив Автора, Барт дал жизнь бесчисленным новым авторам. Это мы и называем децентрализацией авторской субъектности, и теперь всем должен быть понятен смысл шутки, содержащейся в названии этого моего текста: автор разложился. «Рассыпалось слово на иглы и тонкую жесть».

Гипотетический литературный процесс в лабораторных условиях радикальной децентрализации авторского субъекта (то есть если пренебречь искажениями, происходящими от индивидуальных амбиций и ресентиментов) был бы сродни литургическому богослужению, евхаристии, трапезе благодарения, общинному пиру, на который каждый приходит со своим приношением: автор приносит хлеб текста, читатель — вино своих интерпретаций, культурный контекст добавляет приправу, а интертекстуальная природа языка сама по себе является секретным соусом, который связывает всё вместе.

Это напоминает принцип «царственного священства» в христианстве, где все верующие священнодействуют «едиными устами и единым сердцем» — в отличие от других религиозных традиций, где религиозная агентность сосредоточена в фигуре жреца, имеющего особый метафизический статус и вследствие этого привилегированный доступ к Божеству. В литературной литургии нет ни царя, ни первосвященника — все участвуют в создании и интерпретации смысла, образуя «царственное священство» читателей. Мы не в ресторане, где нас отделяет от кухни «четвёртая стена», а скорее на вечеринке вскладчину.

Деконструкция роли автора, предложенная Роланом Бартом, открывает портал в мир, где текст — это многосоставная живая сущность, симбиотический клубок, в котором сплелись автор, читатели, язык, медиа и вся культура в целом. Но что если пойти ещё дальше? Что если автор не только децентрализован, но и отменён как самость?

Описывая наш ментальный процесс, немецкий философ Томас Метцингер ставит под сомнение привычное представление о субъекте, который контролирует производство своего внутреннего ментального нарратива [6]. Вместо этого Метцингер предполагает, что большая часть когнитивной обработки происходит ниже уровня нашего сознания, то есть мы никогда по-настоящему её не контролируем, и это должно быть хорошо понятно всякому, кто когда-либо писал и терял контроль над письмом: «И мысли в голове волнуются в отваге, и рифмы легкие навстречу им бегут, и пальцы просятся к перу, перо к бумаге, минута — и стихи свободно потекут»[7], потекут сквозь пальцы, и ничего с ними не поделаешь.