Представленная ниже критика устройства и идеологии существующих музеев науки и техники является частью серии из шести лонгридов об особенностях, проблемах и возможностях репрезентации науки и техники в музее.
1 Чистая наука, холодная война и STEM: из истории западных музеев науки.
2 Чьим взглядом мы видим в музее: музеи-храмы и невидимые авторы.
3 Техника в музее. От привычных вещей к странным гетерогенным сетям.
4 Поженить ежа с ужом: к генеалогии союза науки и техники.
5 Трехмерные учебники: почему музеи науки не так много говорят о самой науке?
6 Как пересобрать музей науки и техники? К новой кунсткамере.
Музей науки, Лондон
1.1 Особенности публичной репрезентации науки: двойное очищение
Несмотря на то, что музеи и центры часто совмещают экспозиции, представляющие науку, с экспозициями о технике («наука и техника»*), речь в основном идет о чистой науке, причем очищенной сразу в нескольких отношениях путем создания асимметрий.
Во-первых, наука лишается контекстов своего применения.
Устройство и сложность применения научного знания в основном остаются непредставленными или уходят в тень. Акцент на чистой науке ставится в ущерб прикладной. Эта асимметрия уходит корнями в послевоенное время, когда после ряда неоднозначных и даже скандальных применений техники от химического оружия до атомной бомбы отношение общества к науке стало особенно настороженным.
Апология науки через выделение чистой науки и вытеснение на задний план прикладной позволяет в какой-то степени дистанцироваться от этических проблем и контроля со стороны общества и государства, поскольку все сомнительные ситуации можно списать на прикладную науку. В таком случае последней предъявляются требования прозрачности, отчетности и контролируемости, а чистая наука предположительно сохраняет позитивный образ, не нуждается в контроле и потому остается сравнительно автономной.
Знак в городе Ок-Ридж, Теннесси, где находился один из основных объектов Манхэттенского проекта, предупреждал работников и жителей о секретности проекта в период его работы в 1942–1946 годах
© Dobbernationloves.com
В послевоенное время этот ход по учреждению асимметрии между чистым и прикладным в репрезентации науки* совершил бывший куратор Манхэттенского проекта и президент Гарвардского университета химик Джеймс Конант в своих публикациях и учебной программе General Science. Спустя двадцать лет его повторил и усилил другой бывший участник Манхэттенского проекта Фрэнк Оппенгеймер при создании одного из первых центров науки и техники Эксплораториума: центр должен был представлять абстрактные научные принципы, незапятнанные контекстами их производства и применения (cм. подробнее этот лонгрид).
Несмотря на декларацию важности этих принципов для повседневной жизни, Оппенгеймер сопротивлялся тому, чтобы в его центре заходила речь о научных областях, которые могли быть восприняты как политические или же раскрывали устройство научной практики, аспект «как?» [Macdonald 1998, 14].
Архивное фото Эксплораториума © Exploratorium, www.exploratorium.edu
Во-вторых, наука лишается «внешних» контекстов своего производства.
Предполагается, что необходимо избавиться от привходящих наслоений и показать науку «как таковую»: в идеальном случае научное познание протекает автономно от социального, политического и культурного полей.
Это интерналистское представление навязывает посетителю нечто вроде эпистемологической асимметрии в духе Дэвида Блура: у истины одни, внутренние для науки, причины, у заблуждений — другие, внешние, то есть, социальные, политические, культурные [Блур 2002, 5–11].
Когда не мешает ничто внешнее — страсти и эксцессы воли, влияния общества и политические вмешательства, предрассудки, — коллективный ученый в своей работе способен сохранять объективность и двигаться к истине.
Это движение в разные исторические периоды гарантировано Методом, Разумом или иной инстанцией, позволяющей различить путь к истине среди множества ложных, тупиковых путей. Все заблуждения ученых как следствия внешних влияний и сбоев чаще остаются без внимания: экспозиции склоняют посетителя к мысли, что история науки — это история победителей*. Музеи и центры науки и техники в основном демонстрируют то, что открывается в конце этого пути — стройные и постоянно пополняемые и уточняемые идеальные порядки репрезентации мироздания от дезоксирибонуклеиновых кислот до биоценозов, от кварков до суперструктур Вселенной.
- «Виговская история» (англ. Whig history) — подход, интерпретирующий каждое событие с точки зрения его вклада в общий прогресс, неуклонно ведущий к текущему положению дел как его высшей точке. В таком подходе история науки предстает как хронология преодоленных ошибок и предвосхищений принятых сейчас теорий. Термин был предложен Гербертом Баттерфилдом в книге «Виговская интерпретация истории» (1931) и отсылает к партии вигов и ее политической риторике в британском парламенте.
Титульная страница трактата Рене Декарта «Рассуждение о методе, чтобы хорошо направлять свой разум и отыскивать истину в науках». 1637
Наука — в режиме выхода за пределы ситуаций и условий ее производства и применения, вне своей укорененности в материальных, «земных» тканях — предстает автономной деятельностью, которая не имеет места в социальном мире, но занимает позицию наблюдателя как бы за пределами мира, за пределами любого — социального, исторического, политического, культурного — пространства частных позиций.
Это прием god trick, по выражению исследовательницы науки Донны Харауэй, или, перефразируя выражение философа Томаса Нагеля, science from nowhere.
Каспар Давид Фридрих. Странник над морем тумана. 1818
Величественной и одинокой природе соответствует такой же субъект ее познания, незамутненный средой, универсальный и единственный. Он как в зеркале отражает природу в научной картине мира, единственной и общезначимой.
Остальное — общество и его реалии — лишь досадные обстоятельства, которые надо элиминировать. Научные институты и сообщества будто из ниоткуда вступают во взаимодействие с социальными и иными реалиями — наука вложена (!) в мир, нисходит в него (вполне в духе примитивной идеалистической философии), а не соткана из его реалий. Это «обособленный, детально подразделяемый мир, в котором специалисты могут выстроить корпус общего знания, а затем, в случае необходимости, сделать результаты доступными для людей извне» [Портер 2020, 116].
Схема работы лаборатории Роже Гиймена. Илл. из: Latour B., Woolgar S. Laboratory Life. The Construction of Scientific Facts. Sage, 1979
Таким образом, в центре репрезентации науки находится публичная научная картина мира как сложная система универсальных законов и фактов о природе, конструируемая за счет экспертного отбора и систематизации результатов множества естественных наук. Наука как сложное и многослойное пространство производства и последующая экспертная работа при этом заключаются в черный ящик.
Транслируемая вовне научная картина мира — продукт многих процедур: отбора тех теорий (и из числа конкурирующих тоже), идей, объектов и сюжетов, которые по разным критериям подходят для связывания в единую картину и сообщения широкой аудитории. В том числе, что не маловажно, подходят для упрощения, перевода с языка научных теорий на обыденный язык, подбора метафор и аналогий и, в конечном счете, позволяют соблюсти равновесие между научной достоверностью и понятностью. Эти сложные процедуры требуют отдельных навыков и выполняются разными акторами (далеко не только учеными) и инстанциями при разных обстоятельствах и интересах. Они неизбежны при производстве учебных программ и материалов, музейных экспозиций, научно-популярной литературы и фильмов и т.д.
Словом, между науками — с присущими им разногласиями между подходами, сообществами, множественностью позиций по поводу одних и тех же вопросов, социальностью и динамичностью — и тем единым, согласованным и однозначным монолитом знания, которое предъявляется в качестве ее продукта под вывеской научной картины мира, — огромная машинерия, а версий (хотя и не радикально различающихся) научной картины мира много уже потому, что она от и до пересобираемый артефакт.
Само усилие по созданию и обновлению научной картины мира — это в известной степени сопротивление углубляющейся специализации науки, которая давно была осознана как факт и проблема науки.
Можно предположить, что точка обзора, из которой открывается научная картина мира, это позиция не конкретного ученого в конкретной дисциплине, обладающего всегда частичной и частной перспективой, а позиция воображаемого субъекта, который стоит над дисциплинарными делениями и туманами научных разногласий, над частными позициями и реалиями земного мира. Вероятно, это и есть западный рациональный субъект par excellence.
