В 1965-м году Нам Джун Пайк в первый раз собрал инсталляцию под названием «Луна — старейший телевизор». Художник расставил полукругом 12 телеприемников и настроил их так, чтобы на черных экранах светились фигуры, напоминающие фазы Луны, из «ящика» с новостями, рекламой и шоу он превратил телевизор в предмет для медитативного созерцания.

Зритель мог представить себя средневековым поэтом, в жизни которого нет бесконечного потока образов из телеэфира (или социальных сетей). Зато есть Луна, принадлежащая одновременно и нашему миру и бесконечно далекому космосу. Глядя на нее, поэт медленно погружается внутрь себя, сливается с природой, видит философские сны.

… приблизительно так переводится стихотворение Мёэ, монаха, жившего в XII веке и так же задумчиво глядевшего в небо, как мы сегодня.

Что есть реальность? И как определить ее? Где пролегает граница между явью и сном, воспоминанием и мечтой? Видеохудожники часто задаются подобными вопросами, ведь эфемерная природа движущегося изображения к этому располагает.

«Обусловленность всего воспринимаемого — пишет Антон Федотов, — интуитивно ощущается современным человеком в окружении подвижных, изменчивых медиа. Однако, с точки зрения дзэн „иллюзорность“ воспринимаемого не констатация истины, а только путь к ее познанию».

Движущееся изображение способно как впускать наш взгляд в созданный художником мир, так и становиться зеркалом, с помощью которого мы узнаем об особенностях своего восприятия. Видим себя видящими.

Взяв в руки камеру, художник смотрит по сторонам, рамками кадра выделяя то, что имеет значение и смысл. Кадрирование — ценностное суждение. И потому особое звучание приобретают работы, в которых на экране вроде бы ничего не происходит.

В видео Лукии Хариковой встречаются два «знания» о Пустоте: западное и восточное — они соединены в сознании автора, буквально, в записи компьютерной томографии мозга автора.

В первой части видео ловец блуждает по мифическому острове Авалон, где некогда рыцари круглого стола искали Святой Грааль. Он пытается поймать Пустоту в сачок. Герой второй части видео — Архат, человек, достигший полного освобождения и вышедший из «колеса перерождений», слившись с Нирваной. Здесь Пустота (Шуньята) втягивает эфемерное тело ловца, что передвигается по миру в поисках своего места.

«Каждый раз, когда я смотрю на море, меня окутывает успокаивающее чувство безопасности, похожее на возвращение в родительский дом», — говорит Сугимото. Время концентрируется и впечатывается в его фотоснимки. Оно течет, а линия горизонта остается неизменной.

На видео Ширабоджиевой поверхность озера кажется бескрайней, наш взгляд легко скользит по ней, не встречая каких-либо преград. Здесь природа — свободное пространство, пустота.

А на снимках Томаса Штрута все наоборот: в его «Раю», как и в «Аркадии» Александры Митлянской, внешний мир предстает перед нами до краев наполненной собственными бытием. Есть ли здесь место для нас? Может статься, что нет.

Видя необязательность своего существования, чувствуешь тоску или, напротив, легкость?

Диалогичность — одна из важных черт сознания, на которую указал в своих работах еще Михаил Бахтин. Человек не просто воспринимает окружающий его мир, но откликается на происходящие в нем события и ждет какого-то ответа на свои действия. «Я» существует среди других и во взаимодействии с ними.

Не случайно диалог становится ключевым выразительным средством в театре и — позже — в кинематографе. И легко почувствовать холод одиночества, которым наполнены сцены, где герои не слышат друг друга, не видят отклика.

Поэтическое кино 1970-х часто обращалось именно к этому чувству оставленности, невозможность услышать и быть услышанным, к обрыву связей между людьми. В фильмах Тарковского, Феллини, Антониони — эта тема звучит постоянно.

Что бы эти режиссеры сказали о современном положении дел? Сегодня наши средства связи быстрее и надежнее, чем когда-либо в истории, а человек становится все более одиноким.

Некоторые вещи так и не удается высказать. А может быть и не стоит?

Видеоарт может быть компиляцией монологов, обращенных к тем, кто когда-то причинил боль или, напротив, пострадал. Света Владимирова дает своим героя возможность сказать то, что они недоговорили, не успели или не смогли сказать, хотя очень нуждались в этом. Адресаты этих монологов их никогда не услышат, но мы не перестаем подготавливать для таких разговоров слова.