С именем Константин Кузнецов я не помню как родился в Москве, в Первой Градской. Спасибо! По следам импринтинга люблю эту часть города, которая протекает через Нескучный сад, пролетает по Воробьёвым горам и плавно поднимается к Университетскому проспекту. Лет в пять я хотел быть разным: милиционером, пожарным или космонавтом... хотя в последнем уже не уверен, но больше всего прикатывало заниматься фигурным катанием. Я с упоением скользил в носках по паркету, (воображая коньки и лед) превращая их в коньки и лед. Наверное, это и были одни из моих первых перформативных опытов. Многочисленные игры, удавшийся побег из детского сада, разные шалости и хулиганства, одним словом проба мира на вкус — это, полагаю, и было ранними проявлениями моей художественной идентичности.

Я любил рисовать. Когда я болел и оставался дома, в мороз и холод я проводил много часов у окна, из щелей которого на меня задувал холодный ветер. Через оконное стекло я перерисовывал интересные для меня картинки. А после этого заболевал еще больше. Мне кажется, эти практики одиночества, болезни уводили меня иногда от бестолковой школьной суеты; была возможность больше погрузиться в свои актуальности.

Я придумывал различные миры, свой язык, алфавит и тд. Сейчас, наверное, я делал бы это на компьютере, а тогда изрисовывал целые тетради, тетради и тетради.

С девяти лет я занимался на кларнете во Дворце пионеров на тех же ленинских/воробьевых, в том числе, чтобы укрепить моё здоровье — после тех оконных арт-стояний. Спасибо! Я еще толком не умел ничего существенного извлекать из инструмента, но меня посадили в первый ряд духового оркестра, выдали яркую форму, и я делал вид, что играю, можно сказать под фанеру. Такое мощное начало карьеры.

И музыка тоже зацепила, как и рисунок и, параллельно, я занимался и тем, и другим. В итоге, не без колебаний, я поступил в Гнесинское училище по классу кларнета. Спасибо! Три года играл с увлечением, а на четвертый появился соблазн вернуться к живописи, которая такое хобби, в котором я никому ничего не должен, я же уже музыкант; ну, и рисую между прочим... И это было ловушкой: через год-два-три я себя стал ощущать больше художником, чем музыкантом. В итоге в музыке я достиг тупика, потому что научился технике, но не научился какому-то другому творческому пониманию. И мне стало скучно. Это как если бы меня, как художника, научили технике, но непонятно, что с ней делать дальше. И это было бы таким же тупиком.

Вскоре я закончил заочный университет по станковой живописи и графике: получил разрешение от не самых убедительных корочек заниматься искусством, и не удержался от того, чтобы делать бизнес на картинах. В конце 1980-х было время дикой персональной экономики: очень многие что-нибудь да продавали и перепродавали. Я стоял на вернисаже в Измайлово и достаточно прилично для студента на этом зарабатывал. У покупателей был дикий голод по искусству и брали все без наживки. Красивый закатик один раз купили — делаю два. Еще два — делаю четыре... Возник творческий диссонанс. Я притормозил и начал экспериментировать, что-то искать, не зная что. Мир вокруг открывался и, казалось, было время открытий, возрождения, роста и перспектив. Я решил стать серьезным художником. Сделал серию интуитивных абстрактных работ и в 1995-м случилась моя первая выставка в галерее на дебаркадере на Фрунзенской набережной, прямо напротив осеннего Нескушника. Спасибо! На вернисаже меня представили Борису Гребенщикову и в разговоре он спросил меня про смыслы, с которыми я работаю. И это было важно, потому как про смыслы я не особенно тогда задумывался. Спасибо!

Тогда же я вынужденно придумал псевдоним. Я зашел в галерею МАРС, тогда она располагалась на Филях, буквально за день до открытия моей выставки, и увидел там работы художника Константина Кузнецова: нормальная живопись, с легкими оттенками неповиновения. Стало ясно, что я не могу сейчас себя заявить дубликатом. Этот Константин Кузнецов меня опередил. Спасибо! После бессонной полночи я родился с псевдонимом: «Аджер». Аджер — это плато с наскальными рисунками в Алжире. Мне это слово просто понравилось по звучанию.

На послевыставочном драйве я въехал на скользкую дорожку, коварно ведущую на неизведанную территорию современного искусства. Так я оказался в глубокой растерянности в ТВ-галерее; ну, потому-что не понимал там ничего из того искусства, которое совсем нельзя назвать искусством в моем тогда понимании. Я ушел оттуда озадаченным, потому-что ничего не понял и выстроенный мир пошатнулся. Это меня задело и раззадорило. Встретился с Авдеем Тер-Оганяном. Спасибо!, походил по “непонятным” галереям и понял, что созрел чтобы серьезно научиться этому всему. Следующий вопрос - где? Где получить образование по современному искусству в 1995? В России — нигде. Книг нет, а интернет еще где-то только роет дыры в модемах.

В то время я преподавал в очень приличной экспериментальной школе. То есть я тогда делал что-то издалека похожее на современное искусство, но этого не понимал: с детьми мы раскрашивали снег, что-то собирали по помойкам (тогда они были значительно более щедрые, чем сейчас), из этого что-то делали, собирали объекты, раскрашивали, работали с реди-мейдом, короче... Это было очень увлекательно и задорно для всех, а главное, школа меня поддерживала. Спасибо!

Неожиданно в ТВ-галереи читаю маленькое объявление о наборе курса современного искусства в Международную мастерскую паратеатральных форм “Интерстудио” в Царском селе — под крылом филиала питерской Театральной Академии. Этот транзит осуществляла московская галерея “Spider&Mouse”, с которой вскоре сложились выставки и приключения. Спасибо! Я не сомневаясь набиваю тяжелый рюкзак двумя вступительными проектами, хватаю спальник и на вокзал.

Так, в солнечный июльский день, я попал в Запасный дворец Царского села. Мне сразу понравилось все и все. Я сразу оказался в деле: поднимаюсь на второй этаж и встречаю ребят, которые монтируют выставку. Они спрашивают: ты чего? Я говорю: вот так вот. Они говорят: круто, давай с нами, сейчас нужно забрать лодку для инсталляции. И мы идем через всю эту пышность Екатерининского парка на задворки парка Александровского, грузим лодку на трактор... Это было классным погружением в творческую атмосферу: Мастерская, где художники живут и работают, все увлечены, вместе обсуждают проекты. Настоящая групповая энергия.

Современное искусство в «Интерстудио» держалось Юрии Соболеве, очень серьезной фигуре в мире искусства. Юрий Соболев проходил через разные медиумы — от графики к экспериментальному театру, перформансу, фотографии, слайд фильмам, мультипликации…. Он был фантастическим человеком, который, казалось, знает всё, видит всё, со всеми знаком, такая фигура гуру, фигура учителя. Спасибо!

И вот я показываю вступительную работу в виде слайд-фильма. Визуально эффектная театральная мистерия — эффекты: один горящий экран, за ним экран расползающийся от воды, наложения слайдов, музыка и тп. Вообщем не очень современное искусство. Пришло время уезжать в Москву: результат экзамена надо немного подождать. И тут я говорю: я ещё не сделал один перформанс, сделал его на камеру. И именно с этой работой меня приняли, как я узнал позже. И это — про то, что важно делать, реализовывать, что ты придумал, что чувствуешь необходимым как воздух. Для художника важно не уходить в кредит по отношению к своим работам, делать их, когда они актуальны, делать сразу, потому что потом их может не случиться или может быть не актуально. Это какой-то вариант кайроса, счастливого мгновения (в древнегреческой мифологии Кайрос — бог счастливого мгновения, удачи, благоприятного стечения обстоятельств): мне удалось поймать его за хвост и влететь в современное искусство.

Первая художественная группа в Царском селе, с которой я общался — “Запасной выход”: мы вместе учились, вместе делали работы, но обучение было не в том, что мы ходили на нудные занятия — мы занимались практикой, общались с Юрой (так мы звали Соболева), к нам приезжали делать воркшопы разные интересные художники, часто из Швейцарии и Германии. Мы самоотверженно и увлеченно делали работы и по их итогам выставки. Тогда я неожиданно вернулся к музыке как к художественному самовыражению, стал включать музыкальные инструменты в перформанс. С огромным теплом вспоминаю это время реального погружения, когда ты делаешь арт с высунутым языком, когда тебе ясно, что ты эту работу делаешь, и ее важно сделать, а дальше хоть потоп. Выкладываешься полностью.

А ещё — групповая энергия. Работа в “Запасном выходе” была внутригрупповая индивидуальная. Есть разные типы художественных групп. Часто — это совме совместный продукт. В «Запасной выходе» в целом это твоя личная работа, которая проходит через групповые обсуждения, когда другие участники группы помогают с чем-то разобраться, чтобы работа вышла более точной. Таким образом проявляются вещи, темы, понимания, которые раньше не входили в твою оптику. Это было очень важно.

Ну и, конечно, была, кажется, абсолютная свобода действий. Нашим было всё пространство вокруг, ни у кого ничего не нужно было спрашивать, всё использовалось для решения задач. Момент свободы и радости от процесса, от этих возможностей, этого прекрасного мира вокруг, прекрасных людей, с которыми я общался — это все было очень здорово.

“Запасной выход” закончил свою практическую работу в начале нулевых. Потом мы продолжали общаться — собирались, делали совместные выставки, было много фестивалей во Дворце, в Питере... Наверное, с уходом Юрия Соболева группа еще сделала последний проект в Риге. Потом был перерыв до 2014 года — все собрались на большой выставке Соболева в Ермолаевском и был день, когда вся группа сделала перформанс на открытии выставки. Это был жест памяти, уважения, возможности, причина вместе собраться, увидеться... потому что все разбрелись по своим историям. Спасибо!