Искусство ухода за мертвецами

Вторая книга стихов

Пащенко, Олег (текст); Вишневская, Янина (фотоиллюстрации). Искусство ухода за мертвецами. Стихи. — Москва: Гаятри, 2009.

череп и молод

Не хочу, чтобы это была моя жизнь, мои тридцать пять лет, потому что я слишком хорош для неё. Ненавижу! Вот это: восемь лет, четырнадцать лет, двадцать два года, тридцать пять лет, — это, вы знаете, не моё. Не хочу, чтобы это были мои воспоминания, я слишком хорош для них. У меня ясный ум, злые острые зубы. Я обещал участвовать. На фуражке моей — череп и молот. Слов у меня — полон нагрудный карман. На языке у меня — плесните еще пятьдесят. Над головой — созвездие Волопаса сияющее висит. Не моя чашка чая, не мой кусок мяса. Я для этого слишком хорош. Скоро сорок, готовимся, бегаем по утрам, отжимаемся, как-то ритмически организуем свою речь.

мёд

 Мне мама в детстве выколола глазки, теперь я вижу многое нечётко, в необычных ракурсах.

В густых сплетённых рёбрах солнце скачет белкой и какие-то себе орехи заготовило. Днём солнышко как белка в колесе перебирает цифры скрюченными лапами, а вечером луна как колесо в побелке, обновляет млечный путь, а ночью колесом раздавленная белка в колее бесследной биодеградации своей нетерпеливо дожидается.

Я вижу пред рассветом удушливую зелень заколдованную теплую, в ней ничего не видно, только светлячки, и слышно воркованье добрых демонов, и тонет солнечное сердце в изумрудной темноте животной и дремучей, и что-то лёгкое, какой-то пузырёк всплывает, достигая головы, и лопается, в точку превратившись, в тучку странную небесную, но это просто тополиный виннипух. На липовой ноге он в женском платье, одноглазый, лезет вверх по костяному ясеню. Он погружает огненную лапу в деревянный мрак дупла. Сухой рассыпчатый еловый липкий мёд поэзии
горит, дымит, пиит, поёт в груди моей пустой, и дым убийственно смешной во чреве сладок и приятен мне.

Я как стоял ложусь к себе под ноги в мятных и сырых спросонок сапогах и засыпаю. И когда я вижу сны, то я их вижу в невозможных ракурсах. Ведь мама мне когда-то выколола глазки, вследствие чего, физически, я — инвалид и быстро устаю, когда о только что увиденном рассказываю. Мне надо выпить или выспаться, я на Второй Перинатальной раненый.

развязывание узлов

Простейшая радость: всё зачеркнуть, выйти вечером на проспект, под небо, впервые за месяц закрытое тучами, — наконец его можно потрогать, весомое, как царский виссон. В кручёных громадинах туч предчувствуется проживающее Божество. Проспект — Ленинский, место пересечения.

Вскачь по холодным асфальтам в сторону Тёплого Стана, наблюдать за чернильными брызгами вран в акварели неба; получать удивительное удовольствие от сгустившейся материальности мира, нащупывать каждый звук в прозрачном воздухе, в воздушном шелесте.

О судари вы мои, наступила осень, листья осыпались, и всё теперь успокоится — вы одевайтесь теплее. Шагать, шагать, радуясь жжению в сбитых ногах. И в конце — закрывая глаза, полететь на небо, не на небо, но по залихватской кривой над городом, дыша, задремав. Испугаться, не полететь. Испугавшись, не полетев, махнуть рукой и, прыгая через позёмки, дойти пешком до дома минут за сорок, войти в подъезд, взойти по лестнице, гладя стену. Повернуть ключ дважды по часовой стрелке.

Сесть пред огромным и чистым окном, любуясь на то, как редки летающие снежинки. Как смеркается. Как кружение по циферблату, круг за кругом, не то что выходит на финишную прямую, но радиус устремился к нулю, и в этой точке — Божественный зрак, пронзительный свист, перемена мест слагаемых, уменьшаемых и вычитаемых. А там ещё есть и зима — и другая простейшая радость.

иногда выбегают олени

Я. Вишневской

Представь, едешь ты по грунтовой дороге на старом «шеви». Вдруг как будто что-то изнутри толкает в спину, словно сердце переваливает через лежачего полицейского; что-то внутри вынуждает тебя остановиться у знака, предупредившего тебя о том, что на дорогу иногда выбегают олени. «Если ты ждешь знака, посмотри вокруг». Ты выходишь из машины, не захлопнув дверцы, на поролоновых ногах приближаешься к знаку, наклоняешь к нему лицо, и вдруг слышишь: хи-хи. хи. хи-хи-хи. ха-ха-ха. хе-хе

радуга красная

в парке на лавке сидит и не знает, что я проходя расстрелял его мысленно с грохотом брызгами, веер лохмотьев, ему невдомёк, в парке читает не знает — жаркая дача, веранда lloranda, рубиновый кофе с миндальным печеньем, а издали сентиментальное красное ностальжи играет большой безнадёги оркестрик, полдничный пятничный полночный свет солнечный, мелкие брызги и радуга красная, радуга красная, радуга красная, не знает, что я расстрелял его, страшно ругаясь на лающем диалекте юго-восточных участков товарищества, и не ведает, что, проходя стороной, расстрелял его я.

битца

Д. Гуськову

Как дамой накрытый валет, не виден под ночерью вечер. Смотрю, из окна человечек выходит и движется в лес.

Строений углы обогнув, вплывает в смятенную темень, и тёмные тени растений его пеленают. В плену

он видит какие-то сны, развитие и продолженье, как он продолжает движенье под сенью бессонной сосны.

Жужжит в деревах шестерня, луна опустилась на нитке, за нею спускаются лунные детки и обступают меня.

Верней, обступают его. Он плачет и крыльями машет, на ветку садится и пишет, и мокнет подушка его.

Он пишет, с трудом вспомина- я близких друзей отдалённых фамилии, какими они были, были ли они, и какие у них имена.

Но вспомнить не можетца мне, какие у них были лица. Ведь чтоб наяву позабытца, сначала они исчезают во сне.

Гремит и пружинит карниз, устой, оцинкован как вёдра. Король наступает как утро, но день побеждает как туз.

wir rufen deine wölfe

отправь своё нам волко дай нам своё копьё двенадцать плюс нисколько сюда в юдоль моё

зовём твоей подмоги охота терпит крах смеются воя роги о наших мертвецах

ворог уж на пороге последнего конца

у птичек нету кличек у птицебоя глаз и не снесёт яичек уже никто из нас

серпы роняет жница колосьев больше нет гляди уже спустился к нам ворон-птицеед он держит нас, и с высо- ты шлёшь нам свой привет

Фридрих Хильшер (с немецкого)

смарагду

парни, мы все подохнем и встретимся во гробех. вспыхнет шарахнет жахнет, и я увижу вас всех.

мы молнии с неба, мы цапли, плачь, лягушачий народ, роняем кровавые капли среди изумрудных болот.

холоден я, один я, имею посмертный вид, но tabula smaragdina мне унывать не велит.

сверкалочка

дорогие начальнички, будьте спокойны, я уже возвращаюсь назад Юз Алешковский

из могильного белого ада в чёрный рай шли мы в сером дыму я заметил какое-то яркого цвета и рванулся из строя к нему

невзирая на чорта и Бога изловчился я спрятать в карман заводной апельсин в виде сердца златого а внутри говорящий тюльпан

любовался, ложася на койку, ювелирным огнём и пьянел от того, что увидел ту Тройку в полыханьи тройном

и глазами я видел отлично то, как жив и красив в слюдяной скорлупе, в эпицентре яичном бьётся анимированный гиф

пропадал я за эту сверкалочку, никого не кляня, не виня, обитатели сведенборговых улочек за размах уважали меня

шёл я в рай огневыми шагами, как Христос обещал что пойду, девять дней и тридцатиметровое пламя девяносто три шага в бреду

негодяй! ты на воле нас бросил, а теперь поклоняешься нам! это да, говорю, гражданин надзиратель, значит, зря, говорю, гражданин надзиратель, вы мазнули тогда, гражданин надзиратель, этим мёдом меня по губам.

астериусу

это мы мышцы а они игральные кости мы в них наигрались и бросили и блестят очками шестерка к шестерке

впрочем это всё цифры. теперь — буквы. теперь — мясо! такие мысли: разве мясо и кости и мысли и буквы и губы зарастут густой заратустрой?

иль меж двух вопросительных знаков в замогильном регистре ниструбят костяные трубы?

ну же, мёртвые, крикнет малюточка басом, поднимите мне четверть века поживей, мертвецы человека вы же мёртвые, крикнет, давайте живейте

и пойдём в сапогах высоких в небесах низких в самом узком смысле.

без слов

В полдневный жар на полу выжженной добела чёрным панъевразийским солнцем переговорной среди опрокинутых стульев навзничь лежит молодой жертва разбойного нападения. На вобравшем в себя тысячелетнюю пыль ковролине — несколько бурых пятен,похожих на вопросительный знак и отточие. Без слов, как когда-то в журналах писали под некоторыми карикатурами. Никто, никто больше не дружит с Оушеном. Руки раскинув, лежит, похожий на брошенный автомобиль: зеркала разбиты, передние двери настежь. Чудеса! магнитолу взяли, но продолжает звучать на рипите композиция «Хитроумный жизнедавец» группы «Поистине тяжкое телесное повреждение».